Сага о Вечных - Лизавета Мягчило

легко пал несокрушимый Торстейн? Его травило предчувствие. И пока боги молча впивались взглядом в обезглавленный труп, пока они недоверчиво откидывались на спинки искусных стульев, Ульв ринулся за черту потухающего круга, упал на колени, прижимая к себе отца.

Если они что-то натворили, никто не должен узнать, Вигдис не пострадает. Губы опустились к едва заметно заостренному уху, обдали пылающим шепотом. Пот продолжал градом лить со спины. На этот раз не от усталости, нет, от ужаса. Он был липким и холодным.

– Где она?

– Если норны ее вышвырнули или она сумела добраться до излома сама, ее душу потянет к единственному, что для нее сейчас важно. Если она не с тобой, значит, она рядом с родной яблоней.

Норны. Вышвырнули. Наплевав на все, Ульв сорвался с места.

Неизменно выбирая нужное направление, не ошибаясь, проскакивая в узкие коридоры знакомых по первому дню в Асгарде чертогов. Пока ноги не вынесли его на поляну. К древу молодости и жизни.

Он не смог сделать последних шагов, окаменел. Снова развалился на части, даже не пытаясь освободить вторую руку. Подоспевший Локи его опередил.

Опускаясь на колени перед маленьким тельцем, съежившимся меж корнями, он аккуратно вытянул из спины девы длинные ножницы. Ульв был готов поклясться, что их острие выглядывало из ее груди.

Вигдис. Его Вигдис. Нет.

Это не может быть она, это обман зрения. Жестокая шутка отца, которого он ослушался. Спотыкаясь, он брел вперед. Чтобы увидеть, насколько велика темно-алая лужа вокруг ее тела. Колени прижались к груди, она уткнулась в них лбом, прикрываясь высокими луговыми травами.

Нет. Нет. Нетнетнетнетнет…

Она снова улыбалась. Боги, почему она поступает с ним так жестоко и каждый раз улыбается?

Из груди вырвался рваный сип. За ним вой. Низкий, полный ярости и горя, разрушающий.

Тяжело падая на колени, Ульв подполз к ней, лег сзади, прижимая к себе свободной левой рукой, упираясь носом в шейные позвонки. Она казалась ледяной.

– Она останется в Вальхалле, Ульв. Ты ее встретишь, когда истечет твое время. Поднимись, сын, нужно встретить ее дух в чертогах Одина. Она сражалась с самой судьбой. И выиграла.

Лгун. Она проиграла все, что он ценил больше собственной шкуры.

– Возвращайся сюда с мечом, я не буду спускаться в Мидгард, нужно закончить все. Возвращайся с мечом…

Он не распахнул глаза, а когда Локи попытался его поднять, рука лишь сильнее обхватила Вигдис поперек талии. Если Локи прямо сейчас не лишит его жизни, Ульв пойдет и отгрызет башку Тора. Или одного из его козлов. Сейчас это было неважно.

– Я не смогу убить свою кровь. Не проси о подобном…

Он не успел ответить, над ним зазвучал голос Вигдис, заставляющий распахнуть глаза. И тогда разочарование почти убило его без стали, без сражения. Не Вигдис, нет, к нему опускалась Идунн.

– Тебе не поможет ни меч, ни топор, сын Локи. Потому что Вигдис не отправится в Вальхаллу. Взгляни.

И он послушно опустил лицо. Чтобы увидеть, как тонкие золотые нити выскальзывают из-под кожи, сливаются с корнями. И золото над ними разгорается. Сияет каждый лист, каждое налитое желтым яблоко. Сама Вигдис сияла. А Идунн продолжала. И чем больше она говорила, тем сильнее дрожал ее голос.

– Она не сумеет вернуться, она ничего не вспомнит, никого не услышит. Вигдис сольется с древом, станет маленьким духом, играющим среди ветвей. Вечно счастливая, вечно беззаботная… Она не сможет тебя услышать.

Очередная ложь. Потому что то, что их связывало, было не просто памятью. Это росло где-то там, глубоко под кожей.

Волосы Вигдис быстро отрастали, распахнулись золотые глаза, приоткрылись губы. И ее начало медленно поднимать в воздух. Вверх, к беспокойно шумящей листве.

Молоко и мед.

Мой дом.

Мое все.

Ульв обхватил ее колени, не позволяя телу подняться выше. И заскулил. Заскулил, давясь хрипами и рыданиями. Как побитый жизнью пес. Он давился воздухом, молил ее, звал и сбивался в речах, путался.

Вернись, молю. Вернисьвернисьвернись…

Его не смог оттянуть Локи, что-то громко вскрикнула Идунн. И в крике ее было столько боли… Вниз посыпались яблоки. Гниющие, съеживающиеся прямо на глазах.

Если ее нет, то и его не будет.

Пусть все катится в пасть Фенрира. Пусть все девять миров промерзнут, пусть останется пустошь.

Потому что мир без Вигдис не имеет смысла.

Тонущий в боли, рыдающий и хрипящий, он не понял, когда на месте его пытающуюся исчезнуть душу удерживала не собственная рука и прижатый к коленям лоб, а что-то иное. Неведомая сила.

Вигдис перестала подниматься, она снова стала тяжелой, какой должна быть дева из плоти и крови.

А затем тонкие теплые руки зарылись в волосы, слипшиеся от крови на висках – Торстейн сумел располосовать его лоб, едва не располовинив голову.

Вернисьвернисьвернись…

– Ульв.

С неба посыпались хлопья снега. Где-то на краю другого мира Фенрир, услышавший крик боли кровного брата, сумел пересохшим языком вытолкнуть из пасти вставленный меч.

Хлопья снега ложились на раскаленную летним солнцем землю.

– Ульв… – Она опустилась рядом на колени, поднимая его лицо, заставляя взглянуть на себя. Пока он, ничего не понимая, отчаянно желал гибели всему миру. Пока волки остервенело летели по небу вперед, пытаясь нагнать луну и солнце.

– Мой Ульв… – Нежность возвращала разум, который он должен был потерять. И тогда он, замерев, подавившись воздухом, сгреб ее в охапку. Повалил в кровавую траву, накрывая своим телом. Целуя каждый шрам, дрожащие веки и уголки улыбающихся губ. Впитывая, пытаясь вобрать в себя не только запах и сдавленный смех, ее всю. Целиком.

Ему было плевать на осыпающиеся листья, на часть плодов, укрывающих землю гнилым покрывалом. Плевать на то, что к яблоне медленно брели обеспокоенные боги. Что это начало конца.

Откуда-то издали, из другого мира доносился голос Идунн. И не было в нем страха, ненависти или сожаления. Лишь принятие неизбежного. Смиренность, которую он так яро ненавидел в Вигдис.

– Она сумела. Вобрала в себя часть силы, часть вечной жизни праматери. Вернулась к нему. Это самое ужасное чудо, которое видел Асгард.

Из этого же мира донесся и голос Одина. Ульв ничего не видел и не слышал, пока выкарабкивающаяся из-под него Вигдис помогала сесть, а затем распутывала ленту, наклоняясь, с нервным смехом вгрызаясь в нее зубами. Были только они. Остальное неважно.

– Значит, это начало конца. Надвигается то, что так долго нам удавалось отсрочить…

И его отец Локи, бог коварства и пламени, равнодушно пожимал плечами, бросая на побратима холодный взгляд.

– Как и было предначертано. Судьбу не обмануть, ты сам говорил мне это, брат.