Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Андрей Евгеньевич Фролов

Затем обернулся к Харитонову и невесело улыбнулся.

– Ваше сиятельство, – знакомым ровным тоном попросил он, – окажите мне любезность? Подайте, пожалуйста, фонарь.

От облегчения у Ильи чуть не подкосились ноги, но он этого не выказал.

Чинно кивнул, брезгливо перешагнул через руку неподвижного студента. Нагнулся, сморщился от болезненной вспышки в грудной клетке, но подхватил увесистую жестяную конструкцию. Приподнял, теперь с еще большей ясностью разглядев, до чего же побелел граф. Даже сквозь густо-кофейный загар…

– Осмелюсь внести предложение, – сказал Харитонов и остался в отвращении от слабости собственного голоса.

Андрей Константинович, однако же, покосился вопросительно, без ожидаемого нетерпения.

– Не здесь, господин Харитонов, – многозначительно пояснил «граф» и повел глазами по кругу. – Эти люди… – он кончиком трости описал дополнительный полукруг над павшими «престольщиками», – кто еще в сознании, разумеется… так вот они и так могли услышать излишне много ненужного…

Протасов коротко встрепенулся. Будто бы получил игольный удар током и только сию секунду разглядел за пределами светового круга переломанных людей, живописно раскиданных по лужам.

– Иллюминацию мы возьмем с собой, – продолжил Илья, приободренный отсутствием протестов, – не думаю, что это будет низко. Временно реквизируем. Это ведь морской термин?

Протасов устало потер переносицу.

– Пожалуй, вы правы…

Кровь на его перчатке уже засохла, поэтому он не испачкался, но больше рук к лицу не подносил.

– Идемте, граф… – устало попросил он. – Пожалуйста, держите фонарь за плечом…

По следу мотоциклетических шин в жирной уличной грязи двое мужчин медленно направились к началу улицы. Обогнули тела, оставляя за спиной стоны одних и безмолвие прочих, все тем же неспешным шагом вывернули в направлении, в котором чуть раньше умчалась Лариса Ростовцева.

Андрей Константинович наконец поднял к лицу портсигар, по-прежнему сжимаемый в пальцах. Большим пальцем провел по выпуклому узору, явственно заказному и не лишенному красоты. Чуть притопил клавишу запирания, словно полноценное нажатие на нее могло спровоцировать страшнейший взрыв, и покосился на спутника – Харитонов старался держаться ровно за левым плечом и мужественно тянул вверх неудобный фонарь.

Протасов вздохнул и, не останавливаясь, отщелкнул крышку.

Тихую, почти не потревоженную голосами гуляк улицу наполнила мелодия музыкальной шкатулки. Со всей очевидностью многим более энергичная в оригинале, при исполнении на миниатюрных зубцах и выступах она казалась сонно-приторможенной.

Харитонов нахмурился, пытаясь вспомнить, но Андрей проявил эрудицию и избавил его от гаданий.

– «Хоровод духов», – тихо произнес он. Двумя пальцами брезгливо подцепил внутри самолепный бумажный конвертик Пудового с порошком вполне определенного назначения, надорвал и бросил под ноги. – Скерцо Бадзини середины века… ей очень нравилась эта мелодия…

В машинальной опрометчивости Илья едва не уточнил, о ком идет речь, но захлопнул рот и подпер дно фонаря набалдашником шилейлы – руки начинали затекать. Однако свет убирать было никак нельзя, потому что…

Под крышкой опустошенного портсигара действительно обнаружилось фото: миловидная девчушка четырех-пяти лет на высоком стуле на фоне рисованной березовой рощи; в руках она держала куклу.

Качество снимка оставляло желать лучшего, по всему выходило, что сделан тот был не меньше тридцати лет назад, и совсем скоро Протасов это предположение подтвердил.

– Это Мария, – тихо сказал он, медленно шагая под вскинутым фонарем и глядя в раскрытый портсигар. – Его дочь…

Только через несколько гулких ударов сердца Харитонов вдруг сообразил, что молодой граф повторяет за голосом в голове, причем почти слово в слово.

– Его дочь, – снова произнес Андрей. – Погибла в пятьдесят четвертом. В пожаре. Совсем вскорости после данного фотографирования… Еще через месяц жена Саша пролезла в петлю.

Короткая мелодия встроенного инструмента стихла.

Илья захотел прочистить горло кашлем, но постарался лишь бесшумно сглотнуть. Таким подавленным он не видел своего высокородного спутника ни разу за все месяцы необычного знакомства…

– Они опасались некрофамилианства… – задумчиво продолжал Протасов.

Впервые за долгое время в голосе нанимателя не сквозило натяжения или признаков нервического истощения. Он был спокоен, но не по-змеиному, а по-человечьи, какими бывают наконец-то отдохнувшие от длительного тяжелого труда.

Теперь мужчины шагали по улице с редкими и даже отчасти работающими газовыми фонарями. Но свою жертвенную ношу Харитонов опускать не спешил, будто от этого зависело нечто необъяснимо важное.

– Были умеренными православными и столь же умеренными отрицателями, – сказал Андрей, не оборачиваясь, но прекрасно осознавая, что компаньон его слышит. – Горе оставило его в бесповоротном одиночестве. Ему тогда едва исполнилось двадцать пять, как мне сейчас. Сразу после второй трагедии Юрий Гончаренко разорвал все деловые сношения, окунулся в некрофамилианство и бесповоротно перевоплотился в некроиерея Маркуса…

На улице почти не встречалось людей, а возвращающиеся домой пьянчужки совершенно не обращали внимания на странную парочку под фонарем. Однако же Илья все равно посчитал своим долгом оглядываться, высматривать и наблюдать за окрестностями в ожидании неприятностей, ведь теперь Андрей Константинович вышагивал едва ли не в гипнотическом трансе.

– Он убедил себя… – в горле графа запершило, но тот справился, – что если более никогда не сможет услышать голоса любимых, то хотя бы начнет урезонивать в необходимости этого других. По мнению Маркуса, это бесценный дар, но многие осознают сей факт чересчур поздно… Да, еще он всерьез опасался, что его не примут на обучение по старости возраста… Но мы с вами, Илья, – Протасов вдруг бросил вполне осмысленный взгляд через плечо, – даже не представляем, какую карьеру господин Гончаренко сумел-таки осуществить…

Андрей Константинович умолк. А Харитонов перевел дух, только теперь сообразив, что на время тихой мистической исповеди почти задержал дыхание.

Улица сменилась новой, но таблички с названиями терялись во мраке.

Граф оправил кожаный воротник, и его таинник вдруг также осознал, что на улице стало многим холоднее вечернего и сам он давно оледенел.

Илья быстро водрузил еще сияющий фонарь на отмостку ближайшего дома, нагнал удаляющегося Протасова, затянул шарф и тоже поднял ворот сюртука. Отбитая нога вынуждала прихрамывать все сильнее, но темпа Харитонов постарался не сбавлять.

Андрей осторожно, почти без щелчка, закрыл портсигар и спрятал в карман.

– Ты все видел. И слышал, – капитанским тоном констатировал он, и двойник графа не сразу сообразил, что тот продолжает разговор вовсе не с ним. – Доволен? Хм… И больше не испытываешь потребностей червем прогрызать мое сознание? Допускаю… Это действительно так? Приятно поражен, что ты тоже способен на метафоры, в особенности такого рода… И это означает обоюдовыгодный покой?

Еще через секунду Протасов кивнул; устало, но с видимым облегчением.

– Я принимаю твое заверение… Теперь снимок со мной, сможешь находить в нем утешение в любой момент. А теперь расскажи, что смог понять о дневнике Павла и его новых товарищах.

Маркус вздыхает…

Маркус светится