Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Андрей Евгеньевич Фролов

Маркус говорит:

– Как, Андрей, ты уже мог догадаться при общении с графиней Ростовцевой, твой брат имел определенные связи с «Правдоборцами всемирового земного престола».

– Впервые слышу про такое сообщество, – негромко прокомментировал тот, вынуждая Харитонова мучительно гадать, о чем же идет речь.

Маркус усмехается:

– Тараканы тоже не очень любят выбираться на свет…

Маркус теряет шутливый тон:

– В их наивные первоочередные задачи входит освобождение человечества и сокрушение так называемой «тирании некрофамилианства»…

Протасов приподнял бровь, но припечатать ремаркой о донельзя преступном кощунстве таковой миссии не успел.

Маркус добавляет:

– К их опасным иллюзиям мы еще вернемся, а пока про дневник. Я несколько дней читал его твоими глазами, но в шифрах должной компетенции не имею. Понимаю обрывочно и едва ли больше твоего, но кое-что от англичанина действительно уловил и помогу копнуть глубже. Однако буду откровенен: если Павел заигрался и каким-то образом выведал нечто запретное… я не обещаю, что найду в себе право раскрыть тебе все до последней буквы. Ты, Андрей Константинович, обязан понимать, что даже в таком состоянии меня и доселе удерживают сан, клятвы и объективные обстоятельства сокрытия таинств некрофамилианства от непосвященных.

Если Протасов и испытал определенные сомнения относительно услышанного, то пока предпочел оставить их при себе. Причем таким образом, чтобы чужак в его сознании этой колебательности уловить никак не сумел.

– Но ты все же поможешь? – осторожно уточнил он.

– Кое в чем помогу…

Маркус говорит спокойно, впервые за многие месяцы без раскаленного давления, вызывающего оглушительные головные боли:

– И не поленюсь повторно предупредить, что, о чем бы ни поведала Лариса Михайловна, «правдоборцы» идут по доподлинно ложной дорожке. Небезопасной, но ложной. Павел, кажется, это осознал. Было бы неразумно повторять его ошибки…

Андрей Константинович Протасов остановился. Безымянная улица выходила на проспект, куда более оживленный даже несмотря на поздний час, с жандармом на углу, с редкими экипажами ночных гуляк, с шумом и музицированием из ближайшего кабака.

– В подобном, – пробормотал граф, – чаще всего убеждает тот, кто сам желает запутать следы…

Маркус многозначительно молчит.

– Ложна ли выбранная Павлом дорога или подлинна, – продолжил Андрей и снова обрел излюбленный взгляд в пустоту, сейчас расцвеченную электрическими рекламами, – но Лариса указала на реальную угрозу моему брату. Это тобой допускаемо?

Маркус вздыхает.

Маркус говорит:

– К сожалению, таковое побочное действие возможно. Положу, что в дневнике могут иметься обрывки всамделишных энигм, для кого-то весьма щекотливых. Так что, Андрей, отчасти я могу согласиться с госпожой Ростовцевой. И даже осмелюсь выдвинуть осторожное предположение, что твой брат мог покинуть жизнь вовсе не естественным путем…

– Полагаешь предательство и удар в спину?

Маркус пульсирует в недоверчивом сомнении:

– Едва ли. Кажется, внезапная утрата исследований Павла Константиновича стала для «правдоборцев» потрясением столь крупным, что их участие в его смерти я бы исключил… Однако взломай дневник, и как пить дать вычислишь истинных интересантов твоим братом.

Протасов повернулся к Илье.

Тот послушно переминался с ноги на ногу в шаге от высокородного ровесника и явственно мучался от безуспешных попыток свить цельную нить беседы из уловленных от того фраз.

Из-за холода и пережитых потрясений актера начинало зримо потряхивать, хоть тот всеми силами и старался держаться настоящим молодцом.

Андрей Константинович вздохнул и невесело улыбнулся.

– Что ж, друг мой, господин Харитонов, – совсем негромко сказал он, подступил и положил руку на подрагивающее плечо артиста, – вероятно, планы нашей крохотной труппы подлежат корректировке, и нам с вами придется-таки ненадолго задержаться в прохладных объятьях гостеприимного Питера…

Эпилог

Дорогой мой Андрюша!

Давно не сочинял тебе посланий, каюсь и винюсь, однако искренне тороплюсь исправить сие положение. Однако ты уж будь любезен, грамотку эту сохрани и не выбрасывай при всяческих обстоятельствах.

Осознаю в полной мере, что ждать от тебя информативных весточек довольно затруднительно и маловероятно. Отрадно лишь, что скупые ремарки господ из особых отделов департамента по межнародным сношениям дают мне полагать, что брат мой жив и вполне здравствует. Пусть так и остается.

Спешу сообщить, что у нас дома новостей особенных не имеется, само родовое гнездо остается в справности, средства к существованию пока тоже в наличии находятся. Однако, Андрюша, не могу не написать тебе, что тоска меня одолевает весьма превеликая. Временами глубокая настолько, что хоть на стенку лезь и небесам грози.

Все больше убеждаюсь я, что миром правят драконы. Не те, что в чешуе летают (хоть и их наличие отрицать окончательного права не имею), но злые и алчные, спящие на золоте, которого бы хватило на весь человечий мир. Существа эти желают только крови людской, мечтают еженощно пить ее и вытягивать жилы, изматывать род наш и править над ним безраздельно.

Не от душевного расстройства, но от осознания положения вещей я теряю былую веру в мощь державы. Шатки троны, и тяжек путь к подножью их. Нас повсеместно окружают обманы, пусть и доказательные с огромнейшими трудностями. Обманы эти страшны и кощунственны. Пока не знаю, как подробно описать тебе смятение моего разума, но верю, что придет день, когда я смогу изъясниться тебе более внятно и весомо.

Совершенно непостижимо, что делать с этим и как жить дальше. Перепутье это, как вижу я все отчетливее, является зерцалом всего общества нашего, непоколебимого внешне, но глубоко болезненного внутри. С новой силой, растущей день ото дня, претит мне фундамент государственности русской, основанный на почитании Смерти.

Осознаю умом кристально и ясно, что отец наш Константин Николаевич при всей его христианской всепростительности не одобрил бы такого отношения, но я по-прежнему все сознательней отворачиваю лик от силы, на которой держится Россия. Знаю и помню, что ты обучался принимать ее и пользовать во благо русских и прочих людей на свете, но также памятую, что и сам ты веру утратил. А следовательно, осмелюсь предположить, что простишь меня за схожую дерзость…

Не выношу их более! Чем глубже в жизни различное познаю, тем нетерпимее не приемлю игру в финансовые облигации на стыке двух состояний духа человеческого!

Это гнетет меня еженощно, равно как и воспоминания о почившей супруге и детях ненарожденных. Ощущение, что злые драконьи глаза наблюдают за мной каждую секунду существования, придавливает все сильнее и беспощаднее, и нет в этом проклятом городе спасения от этого ужасного чувства.

Важнейшим считаю полное переосмысление цены денег в стране российской, что сыто от Канадского доминиона до Пруссии раскинулась. Но не вижу силы, способной остановить тех, кто