Метемпсихоз - Борис Вячеславович Конофальский

- Миша-а… ну ты что?! – не унимается старушка. – Ну это же постоялец мой, такой же, как и ты. Зачем ты это всё… Ещё и допрос тут устраиваешь? Так некультурно, Миша.

«Некультурно. Михаил Толстых из Лысьвы и слов таких не знает!». Но бабулька, она молодец… Если бабка и играет роль, то очень и очень убедительно, вот только Горохов очень не верит в странные совпадения. Ещё вчера эта культурная копалась в его вещах и не могла не найти кучу денег, а сегодня с самого утра вдруг уже и постоялец у неё, да ещё и такой неприятный. Впрочем, если всё это его домыслы… то ничего страшного, он всё спишет на свою осторожность. Но пока он продолжает расспрос:

- Анзор, так на какой машине ходишь?

- На «десятке», - отвечает тот.

На десятитонном, трёхмостовом, самом распространённом в степи из всех грузовиков.

- По городу или в рейсы? – не отстаёт Андрей Николаевич. Он пытается найти в его словах хоть какое-то противоречие.

- По-всякому, - обтекаемо отвечает тот.

- По-всякому? – переспрашивает бывший оперуполномоченный и тут же задаёт следующий вопрос: - А ты не помнишь, передний кронштейн крепления двигателя, он под три болта или под четыре?

- Не помню я, - не может припомнить Анзор, но спокойствие его уже начинает заканчиваться, он больше не улыбается и тщательно вытирает левую руку о полотенце.

- А, ну да, ты же не слесарь, ты же шофёр…

«А слесаря всегда можно в пустыне найти, если что…».

-… И где сейчас твоя машина?– если бы она стояла за забором у дома, то в дальнейших вопросах нужда бы, возможно, и отпала. Но за забором машины не было:

- На стоянке, – говорит постоялец Анны Сергеевны. И каждый следующий ответ его звучит всё мрачнее и мрачнее. Ему явно не нравится этот утренний допрос.

«Ну конечно же».

- Миша… Миша, дорогой, ты прекрати это, - бубнит старушка, - это недопустимо…

- Друг, - продолжает Горохов, не слушая Анну Сергеевну, даже не бросая взгляда в её сторону, и делает шаг к столу. – А ну-ка встань, пожалуйста!

- Что? – теперь Анзор уже не особо и не скрывает своей враждебности.

- Встань, я тебе сказал! – холодно и твёрдо повторяет Горохов.

- Мишенька! Да что же это такое?! Ты что у меня в доме творишь? – уже возмущённо, буквально кричит тихая старушка, да ладно бы кричала, она просто идёт на Андрея Николаевича, причём таким образом, что перекрывает собой линию огня. - Как тебе не стыдно, поганый ты степняк, невоспитанный навоз!..

А Анзор, пока его закрывает хозяйка дома, как раз и встаёт из-за стола… Горохов, не долго думая, довольно сильно толкает старуху, и та, почти невесомая, летит к столу, валится на свой стул и вместе с ним с грохотом опрокидывается на пол.

И хоть главное внимание бывшего оперуполномоченного было сосредоточено на Анзоре, боковым зрением он видит, как открывается ближняя к нему дверь, ведущая в спальню хозяйки.

Бахх…

Картечь разносит пластик двери и цепляет косяк на уровень живота взрослого мужчины. Но пара картечин попадает именно… в живот человеку с пистолетом, что прятался в комнате старухи до сих пор. В отличии от Анзора, он сухой, высокий и лысый.

- А-а… - тот роняет оружие, сгибается и скрывается за косяком. И на какие-то мгновения он больше не интересует Андрея Николаевича.

Анзор. Вот кто будет важен в следующую секунду. Горохов наводит на него второй обрез ствола… А тот зачем-то поднимает со стола кухонное полотенце, но смотрит при этом на бывшего оперуполномоченного, и взгляд его всё так же холоден… Только вот бывший оперуполномоченный его взгляда не боится, и ждать он не собирается.

Бахх…

Не зря он тратил патроны Маси, расстреливая кактусы в степи вокруг обители пророка. Его умение стрелять, даже вот так, навскидку, к нему возвратилось. Жакан сносит Анзору правую верхнюю половину головы вместе с глазом, забрызгивая опрятные крашеные стены дома милой старушки каплями и ошмётками тканей. После того как Анзор свалился под стол, в доме стало тихо. Всего на мгновение. Струя из кондиционера завихряла серый пороховой дым, в соседней комнате кряхтел человек, а Андрей Николаевич, отойдя и прижавшись к стене своим мешком, привычно быстро и не опуская к оружию глаз перезаряжал обрез. И уже ждал, что из-за закрытой двери может появиться ещё кто-нибудь… Но вместо этого услыхал всхлипы старушки, которая барахталась возле опрокинутого стула:

- Да Господи… Господи, Анзорик… О Господи… Анзорик… Ах… - она наконец справилась и медленно встала… уставилась на бывшего оперуполномоченного взглядом, полным боли и недоумения: - Ты… Ты же убил его… Ты убил его…– да, старуха была этим сильно удивлена. Ошарашена. Видно, она к такому повороту не была готова. - Убил… Тварь! Ну какая же ты тварь! Какая же ты мразь… Ты просто степная, бесполезная мразь…

Но Горохов на неё не обращал внимания, он подошёл поближе к открытой двери. Раненого нельзя было оставлять… Неизвестно, как потом всё сложится. Подошёл, быстро заглянул в комнату и тут же отпрянул за дверной косяк; по кровавым полосам понял, что высокий пополз к кровати… Тем не менее, нужно было соблюдать осторожность.

- Навоз вонючий, дегенерат степной! – зашипела старуха и кинулась на него… Андрей Николаевич взглянул на неё… У старой твари был перекошен рот от ненависти, глаза злобные… - Погань степная! Ы-ы… – она тянулась к нему…

Стрелять бывший оперуполномоченный не стал, но рукой с обрезом отвёл от себя костлявые, страшные, скрюченные старушечьи кулачки с какой-то штукой в одном из них, а левой своей ладонью поймал её маленькое личико. И держа её за физиономию пятернёй, с размаху толкнул в стену. Затылком. Дальше только сухой стук старого черепа об бетон стены, и старуха кулём тряпья валится на пол, разинув чёрную дыру рта и закатив глаза, что-то выпадает из её руки и отлетает к столу.

А Андрей Николаевич снова заглядывает в спальню хозяйки.

Раненый всё ещё кряхтит там, так что Горохову нужно быть осторожным. На входе валяется старый, уже потерявший чернение пистолет. Он откидывает его ботинком в сторону, ещё пару секунд стоит у двери, стараясь рассмотреть, где там высокий, и понимает,