Метемпсихоз - Борис Вячеславович Конофальский

Как раз утро подходило к концу, и солнце, поднимаясь всё выше, брало своё. Он нашёл хорошие камни, не очень высокие и не очень приметные издалека. Там и остановился, поставив машину в тень, насколько это было возможно. Достал пробирку с реликтом. Открыл её и, положив на капот несколько небольших камней, разместил пробирку прямо на них. Теперь реликт получал свою еду. Горохов решил и сам наконец позавтракать и с большим удовольствием принялся за булку с паштетом, запивая еду неплохим, в общем-то, чаем. А когда всё съел, он занялся делом. Достал нитки с иголкой и нож. Стал мастерить в левом рукаве своей новой куртки потайной карман для пистолета. А время уже перевалило за полдень, градусник показывает внешнюю температуру – сорок семь. Он оглядывает степь. Через затемнённые стекла «Спектора» он отлично видит эту пустыню. Вокруг никого, ничего живого, даже теплостойких гекконов не видно на камнях, попрятались. И тут, в этой пустоте, Андрей Горохов чувствует себя на удивление спокойно. Даже в убежище пророка он так хорошо себя не чувствовал. А солнце ползёт всё выше и выше.

«Жарко будет сегодня».

Андрей Николаевич не чувствовал большого дискомфорта, в кабине, в общем-то, было нормально, но тем не менее он решил прибавить мощности кондиционеру. Но тот, как выяснилось, работал уже почти на полную.

«Слабый. Нужно поставить помощнее, всё равно генератор хотел менять».

И тут бывший оперуполномоченный вспоминает кое-что, несколько секунд думает об этом и потом… просто отключает кондиционер вообще. А затем глушит двигатель. В почти герметичном фургоне вскоре станет невыносимо душно, и он опускает стекло. Глядит на часы, засекая время:

«Вот и возможность всё проверить».

Кабина и сам фургон грузовика когда-то были выкрашены «серебром». Но краска, как и сама машинка, была не очень дорогой, она давно в значительной мере облупилась, оставив после себя лишь белую, стойкую грунтовку. А солнышко припекало всё немилосерднее. И через десять минут, когда он взглянул на термометр на панели, тот показывал сорок градусов. И Андрей Николаевич закидывает голову и закрывает глаза. Сидит так десять минут. А когда открывает их и глядит на термометр – на нём уже сорок три! Через лобовое стекло он бросает взгляд на небо – ни облачка.

«К трём часам будет пятьдесят пять».

Но пока Горохов чувствует себя нормально. После чая он ещё даже не пил воду.

«Ладно, продолжаем наблюдение».

Бывший уполномоченный устраивается в водительском кресле поудобнее и снова закрывает глаза.

Теперь он начинает чувствовать зной. Даже при вдыхании воздуха через нос жар пустыни ощущается ноздрями. Но пока жара ещё не достигла того уровня, чтобы доставлять ему дискомфорт. Горохов продолжает сидеть с закрытыми глазами. А вокруг необыкновенно тихо. Даже ветра нет. Вообще-то он переживал и семьдесят градусов, но те ощущения даже вспоминать ему не хотелось. Теперь же Андрей Николаевич чувствует себя не комфортно, конечно, но уж как минимум нормально. Он открывает глаза: температура в кабине и вне её почти сравнялась. Сорок девять на сорок семь. Горохов бросает взгляд на флягу, но не берёт её. Он не испытывает ни жажды, ни необходимости охлаждать себя.

«Ван «пальцы-щупальца» говорил, что моя новая кожа приостанавливает проникновение высокой температуры в глубь организма. Судя по всему… он знал, о чём говорил».

Бывший оперуполномоченный, бросив взгляд на пробирку с первожизнью, которая полулежала на самом солнцепёке, на раскалённом солнцем капоте, снова прикрывает глаза, и его даже немного удивляет его собственное состояние.

«Интересно, а смог бы я заснуть в подобных условиях?».

Но ему страшновато пробовать. Он не знает, что с ним сейчас происходит, возможно, перегрев проходит бессимптомно. И, вот так заснув, можно проснуться уже с тяжёлым тепловым ударом. Пятьдесят пять градусов в неохлаждаемом, почти замкнутом пространстве, в кабине машины – это не шутка. В общем, он не хочет рисковать и решает просто посидеть с закрытыми глазами. И сидит так двадцать четыре минуты.

Двадцать четыре минуты. В кабине уже пятьдесят! Горохов снова смотрит на флягу и опять не берёт её. В воде пока нет необходимости.

И вот теперь Андрей Николаевич начинает… не то чтобы верить, он начинает понимать, что кожа ему досталась уникальная, как, впрочем, и весь его нынешний организм. Осталось только выяснить её потенциал, её возможности. Судя по всему, ему придётся многое о себе рассказать, когда он вернётся в обитель за следующими процедурами.

А пока бывший уполномоченный выходит из машины и забирает с капота первожизнь; он надеется, что вещество напиталось и солнцем, и азотом. Закрыв пробирку, он прячет её и заводит двигатель. Горохов едет в город, причём едет, так и не включив кондиционера и не прикасаясь ко фляге с водой. И доезжает до города, хотя в раскалённой кабине ему уже не очень комфортно. Впрочем, это и понятно. Температура на улице ко второму часу дня перевалила уже за пятьдесят три.

***

Бывший оперуполномоченный считал, что пока вопрос с транспортом ещё не закрыт и находится в стадии решения. Поэтому он поехал к одному специалисту, которому полностью доверял. Ехал с осторожностью, проверяя на всякий случай, нет ли слежки.

А специалистом был владелец автомастерской Александр Тарасов. Серьёзный и степенный человек, настоящий мастер и знаток всех машин, хоть с ДВС, хоть электрических. И коллектив у него был подобран под стать ему. Тарасов знал себе цену, клиенты к нему шли, машины нужно было ставить в очередь. Но у Андрея Николаевича с ним были хорошие личные отношения. Мастер догадывался, что Горохов – человек не совсем простой, но никогда ни о чём не спрашивал. А сам оперуполномоченный проявлял в общении с Тарасовым такт и уважение к нему. И у них было кое-что, что их объединяло. Это была любовь… не столько к машинам как таковым, а скорее к технике вообще; и один, и другой в ней разбирались, один как специалист по ремонту, другой как специалист по эксплуатации с большим опытом. Горохов приезжал к нему со своим личным транспортом, но иной раз, когда мастерская Трибунала была перегружена работой, он привозил к Александру технику Конторы и просил устроить ему дополнительный бак, или тайник для винтовки, или установить под панель, скрыв её от лишних глаз, мощную рацию, и мастер сразу понимал, что машина перед ним, как и заказчик, явно не простая.

На этот раз Горохову даже не открывали дверь