Упал намоченный - taramans

— А если верхнюю пуговичку не застегивать, а галстуком подтянуть? — пробовала все же «экипировать» мать сына.

— Так я буду выглядеть, как сельский механизатор, приехавший на совещание в райсельхозуправление, — пробормотал парень, понимая, что активное сопротивление сейчас бессмысленно, мало того — оно крайне опасно.

Батя заржал конем стоялым, показал сыну большой палец.

— Ладно, — смирилась мать, — Ничего не поделаешь, придется вечер так походить.

— А это… Стесняюсь спросить… Клавдия Сергеевна, а мне вот так быть, да? — и Сергей покрутился, оттягивая руками трикотажные штаны, — Нет, я, может, в армии отстал от моды, но как-то… Классическая сорочка и трико?

Женщина всплеснула руками и пригорюнилась:

— Брюк-то у нас и нет. На тебя я имею в виду. Отцовы коротки будут, проверили же.

— Погоди, мать… Там это… В кладовке, на полке… Помнишь, ты мне брюки покупала, а я тебе говорил еще, что не буду носить штаны, которые по земле волочатся.

— Так-так-так… А я все думаю, куда они запропастились? А ты, выходит, их в кладовке спрятал, чтобы не надевать? Ну, Коля…

— Чего — Коля? Я для сына штаны сберег, а ты — Коля, Коля! — как будто обиделся отец.

— Где они? — и женщина рванула в кладовую.

— Мам… Давай я их сам поглажу. А ты присядь, передохни. Не суетись, не надо: ты должна встретить гостей веселой и жизнерадостной, а не запыхавшейся, как лошадь после гандикапа.

— Погоди! Вот, утюг возьми и покрывало. На чем гладить-то собрался?

«Да уж… Как будто две разные женщины: та красотка, что кокетничала напропалую, и вот эта — заботливая и домашняя, пусть и немного суматошная!».

Серега спокойно погладил брюки, примерил их. Штаны были вполне: классической длины, не клеши, но и не дудочки. На поясе сели несколько… к-х-м… свободно, но под ремень — вполне.

Из приоткрытой двери в лоджию доносился негромкий разговор отца с матерью…

«Покурить вышли, наверное!».

— Коль… Ну признайся, ты же там в гараже точно пару рюмок замахнул?

— Не было такого…

— Да я что — запаха не чувствую? Ох, ты, горе мое, луковое. Глаз да глаз за тобой нужен. Вон еще — сын добавился, тоже тот еще… Теперь и за ним приглядывай!

«Такие женские инсинуации — по поводу рюмок в гараже, нужно немедленно отметать, как явный поклеп и наговор. А то стоит лишь раз признаться… Это как с изменой: „дорогая — это вовсе не то, что ты подумала!“. А батя все же забавный типус!».

Из прихожей донесся звонок.

— Гости! Это точно Емельяненки, Ковалевы-то вечно опаздывают! — к входной двери зацокали каблучки матери.

Разглядывая себя в зеркало, наводя лоск, Сергей слышал, как загудел шмелем мужской басок:

— Клава! Ну что же ты со мной делаешь? Так нельзя, Клава: ты с каждым днем только красивее и красивее становишься. Все! Я решил: ты разводишься с Николаем, я развожусь с Риткой, и мы сочетаемся с тобой счастливым браком!

«Тестяра! В смысле — мой бывший тесть. Точно — он! А вот насчет матери — хрен ему по всей морде, пусть бате остается, красотка эта. Эхма… Ну что же так-то, а? Уж лучше бы она была маленькой, толстенькой женщиной, такой домашней и уютной. А не это вот все!».

— А где ваш демобилизованный военнослужащий? Дайте посмотреть на хлопца! — переключился на другую тему «гудящий шмель».

Васильев вышел…

«Как на поклон!».

— Добрый вечер! — поздоровался, а сам принялся беззастенчиво разглядывать «подругу Ритку».

«Очень даже ничего, эта самая моя бывшая теща. Я бы даже назвал ее красивой, но вот после родной матушки, которая вполне идет за эталон…».

Они были разные, эти две женщины: мать Сереги и вот эта… к-х-х-м… фемина. Мать Сереги — высокая, а Рита — чуть выше метра шестидесяти. Мать — яркая брюнетка, а эта — блондинка, пусть не платиновая, а такая… Русоволосая. Мать смуглая красотка с неуловимым шармом Азии, эта — типичная европейка, с матово-белой кожей, небольшим ровным носиком и серыми глазами. Но фигура у «Ритки» была тоже — очень даже, что подчеркивал сейчас ее костюм с короткой юбкой. Как бы даже не короче эта юбка, чем платье мамы Сергея.

«Интересно… Всегда знал, что мама Соньки и, соответственно, сама Сонька — еврейки. Это никогда и не скрывалось. Но вот где вся эта русоволосая, северная красота и — еврейка? Как это понять? И опять же — Борис Аркадьевич, то есть — тесть, вылитый, буквально каноничный еврей, а — Емельяненко! Полный пердюмонокль!».

Меж тем пауза, похоже, затянулась, и маман, ничтоже сумняшеся, но крайне незаметно, пребольно ущипнула сына за филей. Сергей встрепенулся и протянул руку бывшему… будущему… несостоявшемуся… тестю:

— Борис Аркадьевич! Мое почтение! Не побоюсь даже этого слова: Шалом!

Мама замерла сусликом, а «тесть», на секунду опешив, расхохотался:

— Шалом, шалом, дорогой! — потом ткнул парня в живот крепеньким кулачком и поинтересовался:

— Это чем же тебя в армии кормили-поили, что ты таким вымахал?

Серега набрал в грудь воздуха и пропел:

— И Родина щедро поила меня…

«Тесть» со смехом подхватил:

— Березовым соком, березовым соком!

Замолчав и еще раз оглядев парня, развел руками:

— Ну шо я могу сказать? Таки наш человек!

Васильев помнил, что своей любовью к еврейским анекдотам, он был обязан именно Борису. Тот знал их массу и мог часами, не повторяясь, рассказывать. Причем порой это здорово походила на издевку и даже… На антисемитизм.

«Хороший, юморной дядька! Даже неловко будет наставлять ему рога!».

Глава 23

Почему он был так уверен? Ну-у-у… В прошлой жизни Васильев не раз замечал вот этот блеск в глазах тещи. Нечасто, но такое бывало. Тогда он не понимал, чем это вызвано, а потом, в силу обстоятельств, ему стало не до того. А вот сейчас… Сейчас он был практически уверен: зрелая красивая женщина увидела молодого парня, и он ей очень приглянулся.

«Пума на охоте!».

Потому Сереге улыбнулся так, как он только мог: душевно, но и с неким пониманием в глазах. «Я знаю, что ты знаешь!», как-то так.

— Маргарита Зиновьевна! Позвольте вашу ручку…

Всем своим организмом: ушами, волосами, спиной… Пусть будет — задницей! Сергей отследил, что мама с Борисом прошли в зал и там уже засмеялся