Упал намоченный - taramans

батя. То есть, «тесть» продолжал сыпать шутками. Кончиками пальцев он принял небольшую, нежную ручку Риты и, не отводя взгляда от глаз женщины, поцеловал. Одними губами, чуть-чуть.

— Сережа! — хрипловато обратилась к нему «теща», — А почему — Маргарита Зиновьевна. Зачем этот официоз?

И эта хрипловатость в голосе ему была тоже знакома: порой слышал он ее тогда, в прошлом/будущем. А, вообще-то, у Риты был приятный, чуть бархатистый голос.

— Видишь ли, Рита… — шепнул он ей на самое ушко…

Женщина в первый момент чуть отстранилась — видимо, от неожиданности, но потом подалась к нему.

— Видишь ли, Рита… Я могу так тебя называть?

Немного ошарашенно «теща» кивнула.

— Понимаешь… Здесь такое дело… Только я тебя прошу — маме ничего не говори, а то будет мне на орехи! Когда мама сказала, кто придет в гости, то я обрадовался: Борис веселый, а ты… Вот нисколько не вру: в своей жизни я видел только двух настолько красивых женщин… Это мама, но мама — она и есть — мама. И ты… Так вот… Я обрадовался и сказал: «Рита придет». А мама…

«Хе-хе-хе! Сказал так и потираю ручки: сделал пакость — на сердце радость. А вот нечего меня здесь гнобить и подкусывать!».

— … а мама сказала: «она для тебя тетя Рита, и никак иначе». Но… Вот это слово «тетя» оно же явно говорит о возрасте. А у красивой женщины возраста нет и быть не может, согласна?

На лице красотки отражались разные, даже противоречивые эмоции: здесь было явное удовольствие от комплиментов и раздражение от такой «подставы» подруги. Рита то улыбалась, то мстительно прищуривалась.

— Ой, Сережа! Ты так повзрослел, стал таким красивым молодым мужчиной. Дай я тебя обниму и расцелую.

«А вот здесь я не против! Здесь я — со всей душой!».

Они обнялись и женщина, поднявшись на носочки, чмокнула его в щеку. Покачнулась…

«Если я все правильно понимаю, то вот так!».

Руки парня, как будто подхватывая женщину, вдруг опустились с талии на попу, сжали ее и даже немного приподняли.

«Смачная задница. Она мне и тогда очень нравилась!».

Рита вновь удивленно приподняла брови и замерла, а молодой нахал, воспользовавшись этим, поцеловал ее. В губы. Это был уже перебор, но…

— Отпусти меня, увидят же! Что ты делаешь… И помаду мне всю съел, — шепотом выговаривала ему, а у самой глаза смеялись.

— Все-все-все! Только обещай, что маме не расскажешь, а то она меня распнет!

— Да я тебя и два раза пну! — послышалось сзади, — Только скажите мне — за что? А уж за мной дело не станет!

«А голос-то какой — мясо морозить можно!».

— Да я… Все! Пойду я, с мужчинами пообщаюсь, — попытался ретироваться Серега, но был остановлен матерью.

— Вон на кухне сиди, сейчас гости будут подходить, встретишь.

«Теща» вовремя нашлась с вопросом:

— А что Ковалевы?

— Да, как всегда: опоздают и придут самыми последними. Живут в соседнем подъезде, а вечно… Как будто на другом краю города!

Щебеча, женщины удалились в ванную — «носики припудрить», а Сергей уселся на кухне. Почти сразу вновь зажужжала бормашина дверного звонка, и парень пошел встречать других гостей.

«А вот и та самая Вера: простая и скромная. Ну что сказать… На лицо — не красавица, лицо округлое, курносенькая. Нет, ради бога — я вовсе не против ни круглолицых, ни курносых — ни-ни-ни. Но… Простоватое такое лицо. Симпатичная, пусть будет так. Но зачем эти дурацкие огромные очки, в не менее дурацкой толстой роговой оправе? Модно так, что ли? Как черепаха, которая пела песенку со Львенком. И лет ей… Со слов матери я решил, что ей лет двадцать пять, ну — двадцать семь. А здесь… Я бы сказал: тридцать… два. А вот одета она… х-м-м… с претензией. Сейчас, как уже заметил, в моде вязаные вещи, все подряд: свитера и пуловеры, юбки и платья, пальто и жакеты. Слышал, что даже купальники вяжут. Или плетут? Хрен их знает, как их изготавливают. А хотелось бы посмотреть, хотелось бы… Так вот, Вера именно в таком вязанном костюме, не домашней вязки, а явно машинной, плотной. Это супер-пупер модная сейчас „лапша“, не просто так! Юбка — чуть ниже коленей, свитер под горло. Х-м-м… Довольно тонкое все. И ведь что характерно: вязаные вещи облегают тело плотно. И сейчас эти вещи свидетельствуют, что фигура-то у простушки Веры — очень даже ничего. Низ, правда, тяжеловат. Опять же заметил: сейчас это частое явление и очень котируется у мужчин. А я и не против! Мне тоже нравится. „Верх“? „Верх“ тоже не подкачал: не меньше двойки. То есть все симпатично и пропорционально. А мне ведь за ней сегодня ухаживать, она одна, без пары. Согласен! Я на все согласный! Пусть лучше так, чем я бы приударил за Ритой. Там и Борис может начать скандалить, про маму я и думать боюсь!».

Все это просвистело-просквозило в голове со скоростью пули автомата Калашникова, модернизированного: семьсот пятнадцать метров в секунду, если кто не знал! А Серега уже обаятельно…

«Ну, думаю, что обаятельно, с поправкой на этот гадский шрам!».

Улыбался и расшаркивался перед гостьей.

— Вы, наверное, Сергей, да? А я Вера, — смутилась женщина и поправила очки.

— Вы не представляете, как я рад вас видеть. Вам очень идет этот костюм… — что еще сказать женщине Сергей не знал — как-то все вылетело из головы, а потому принялся нести околесицу, что так вовремя пришла в голову:

— Вы знаете, Зося, что на каждого человека давит атмосферный столбик массой в двести четырнадцать килограммов. Вы этого не замечали? Это не ложь, а закон физики!

«Какие у нее сейчас анимешные глаза!».

Но женщина вдруг сообразила и расхохоталась:

— Это же «Двенадцать стульев»? Остап Бендер признается в любви к Зосе, — сняв очки, она платочком аккуратно промокнула уголки глаз, — А вы смешной, Сережа!

«Х-м-м… Она влет узнала цитату, когда я и сам не помнил, откуда это. Умненькая! Плюс пять очков к карме. И мне нравятся умные женщины!».

Спасла положение мать:

— Верочка! Извини, меня отвлекли Емельяненки. Что наболтал тебе этот гаденыш, мой несносный сын?

И мать увела женщину в зал, напоследок сделав Сереге «страшные» глаза типа «тебе пиздец!».

«Судя по последней гримасе мамы, Рита „предъявила“ ей за „тетю Риту“. Интересно, а она пожаловалась, что я ее целовал