Упал намоченный - taramans

Серега мельком поглядывал на женщин, улыбался. Отметил, что Вера только курит молча, но пару взглядов на себя он заметил. Интересных таких взглядов: оценивающе — задумчивых.

«Ничё, пусть дозревает. Авось и закончится сегодня мое долгое воздержание!».

— Ага, в аренду тебе Сережку сдай! — возмутилась мать, — Да… Да у тебя его Борька быстро споит!

— Чего это мой Борька споит Сережу? — как будто обиделась «теща», — Он дома и пьет-то редко, только когда за ужином рюмочку коньяка выпьет. Хотя… Если Сережка… То — да, может: за компанию-то.

— А скажи-ка мне, Клава, ты где эту прическу делала, в каком салоне? — заинтересовалась Татьяна, — Ты посмотри… И накрасили тебя как-то интересно, необычно, но очень хорошо.

Рита с досадой фыркнула:

— Ты, Танечка, этот вопрос буквально сняла у меня с языка. Я сразу заметила, что Клава сегодня какая-то… Особенно хороша. Да вот все терпела, не спрашивала.

Мать виновато зыркнула на сына, что тут же заметили подруги.

— Ой, только не говори мне, что это тоже Сережка! — всплеснула руками «теща» и, не дождавшись ответа от подруги, воскликнула, — Что, правда, он? Ну, мать… Ну… Клава! Вот прямо тебе предлагаю: продай! Продай, а⁈

«Ни хрена себе, какие страсти тут бушуют, какие сюжеты разворачиваются⁈ Продай? Это меня, значит — продай⁈».

— Клавочка! — заюлила Рита, — Ты знаешь… Мне на склад пальто привезли, югославское. Оно такое… Светлое, но не из драпа, даже не из кашемира, а вроде как тканевое, но у него, представь, наполнение в подкладе — пух. Пальто длинное, до середины голени, но легкое-легкое. Прямо не пальто, а пушинка! Стоит, правда, больше сотни. Но, знаешь что? Я его сама оплачу и тебе отдам. А ты мне — Сережку.

— Ритка! — засмеялась мать, — Да ты совсем с ума сошла! То есть я сына, а ты мне — пальто?

— Ну да! — закивала «теща», — Ну хотя бы на полгодика, а? Я тоже хочу принцессой побыть.

Таня и Вера между тем молча разглядывали прическу и макияж хозяйки.

— Клав… А ну-ка, пошли на кухню, здесь света маловато, — предложила Татьяна.

В кухне сразу же стало тесновато: женщины обступили Клавдию Сергеевну, крутили ее как куклу, беззастенчиво вертели ее головой, поворачивая и так и сяк.

— Девки! — взмолилась мать, — Совсем обезумели, что ли? Да что ты меня лапаешь, Ритка⁈ Размажешь же все! А ну, руки убери! Все-все-все… А ну — пошли в зал, за стол. Пошли-пошли-пошли, я вам говорю. Как с ума посходили, честное слово! Сережа… Пойдем, поправишь мне… А то эта… Мне кажется, тени растерла.

Сергей, посмеиваясь, вытирая руки, проследовал за матерью в спальню. Возле трельяжа, прежде чем заняться «ремонтом экстерьера», обнял женщину за талию и спросил:

— Продашь меня Рите? — пряча улыбку.

— Да прямо там! — фыркнула мать, — Самой нужен. А Ритка, кобылка такая, тебя плохому научит.

И вдруг зарумянилась щечками.

— Тук-тук-тук… — прозвучал от двери хитренький голос все той же «кобылки», — Мы здесь с девочками подумали… А покажите, как Сережка тебя подкрашивает, а?

Мать успела сделать шаг назад, чтобы не вызвать «глупых» вопросов подруг.

— Девочки! Красавицы! — взмолился Сергей через пять минут, — Ну я же не могу так сосредоточиться: обступили меня со всех сторон…

Мать сидела, выпрямив спину на все том же стуле, а парень оглядывал ее со всех сторон, то наклоняясь к ее лицу почти вплотную, то отстраняясь, чтобы увидеть все недостатки.

— Еще и напирают, прижимаются разными… «мягкостями».

Женщины рассмеялись, а хозяйка возмущенно прошипела:

— А ну-ка… Хватит мне сына здесь смущать! Ишь… Распоясались совсем.

Что-то сделать все же удалось. «Тетеньки» вновь окружили подругу, но теперь уже руками не лапали, в лицо не лезли, больше молчали-изучали. Подвела итог здравая и уравновешенная Татьяна:

— Да уж… Интересно. Правда — интересно. Необычно: косметики совсем чуть-чуть, но эффект — поразительный. Ты, Клав, как будто моложе смотришься, лет на тридцать пять, вряд ли больше.

«Эх! Это вы еще не знаете, что своим массажем я могу вас точно омолодить лет на десять. Опыт-то с Сюзанной и Амалией у меня был, и опыт тот был успешным!».

Подлила масла, буквально плеснула бензина в огонь, сама хозяйка:

— А знаете… Он меня, когда вот так подкрашивает… Ну, и когда прическу делал… Мне было так хорошо, так… Прямо млела.

— Да, такое бывает, когда руки у мастера легкие, — задумчиво произнесла Татьяна.

— Клава! — завопила Рита, — Продай! Говорю же — пальто! Хорошее пальто, красивое. Ну, хочешь… Сапоги демисезонные, португальские, на каблучке. Серые такие, кра-си-и-и-вые — жуть! Себе хотела оставить, но… Ну, продай, а?

Женщины, смеясь, пошли в зал.

— Ты мне пальто и сапоги и так продашь! — смеялась мать, — А сына — ни-ни!

— А что за пальто, что за сапоги? Какие размеры есть? — принялись расспрашивать хозяйку «нужного» склада Татьяна и Вера.

Мужчины за столом хохотали от очередного анекдота Бориса. Когда они чуть успокоились, Сергей решил добавить своего:

— В магазин канцтоваров заходит покупатель. Время не «напряжное», магазин пуст, а продавец, мужчина в возрасте, скучает за прилавком. Здрасти-здрасти, оба вежливые люди. Покупатель: «Мне нужен ватман». Продавец, все также скучая: «Ватмана ви таки не найдете». Покупатель удивленно: «Почему?» Продавец, лениво: «Ватман уехал в Изгаиль!». Покупатель, догадавшись: «Да нет же! Понимаете: мне для кульмана. Я дизайнер!». Продавец, позевывая: «Молодой человек! У меня таки есть глаза, и я вижу, что вы — не Иванов!».

Гости засмеялись, но больше все хохотал Борис. Утирая слезы, он поднял палец:

— Не знал, не знал… Погоди, Сережа, погоди: надо запомнить. Все! Тгави дальше…

Когда надо, Борис Емельяненко с легкостью переходил с идеального русского на этот «одесский» или же местечковый говор.

— Хорошо, — кивнул Сергей, — Сквер. Весна. Пригревает солнышко. На лавке сидит старый мужчина: пальто, шарфик, берет на голове. В руках трость, на которую он опирается. Рядом садится случайный прохожий, молодой мужчина интеллигентной внешности, хорошо одетый, в очках. Мужчина явно спешил и теперь приводил дыхание в норму. Чуть покачиваясь и пожевывая губами, старик обращается к мужчине: «А ви знаете, что Леонид Утесов вовсе даже Лазарь Вайсбейн?». Мужчина удивляется: «Да вы что⁈». Старик медленно кивает: «Угу». Помолчали. Снова старик: «А знаете, шо Эйнштейн таки —