Упал намоченный - taramans

— Так на тарелке еще картошка оставалась! Я же последнюю забрал… В смысле: попросил… — растерянно смотрел на приятеля и на то, как поедается его картошка, Ковалев.

— Вот! — поднял вилку Борис, — Ты нагло, бесцеремонно, пользуясь слабостью и добротой Клавы, выклянчил себе последнюю порцию, оставив других без этого чудесного блюда.

Засмеялся Васильев-старший:

— Как ты, Боря, сказал: нагло, бесцеремонно… Скажи еще: вероломно, без объявления войны.

— А так и было, Коля! Так и было, — «тесть» продолжал доедать украденное блюдо.

— Сережа! Пойдем, поможешь мне, — распорядилась мать.

Когда они зашли на кухню, она снова включила духовку:

— Не пересушим, как считаешь? — спросила у Сергея.

— Да не должны, — пожал плечами тот, — В крайнем случае подсушим сыр сверху. Но внутри-то все должно остаться сочным.

Задумчиво наматывая на палец выбившийся у виска локон, женщина смотрела на сына.

— Мам… Ты чего?

— Да вот не знаю я… Какой-то ты… Сереж… А ты не перебарщиваешь?

— С чем? — удивился он.

— С чем, с чем… Если бы я сама могла понять. Какой-то ты… развесистый стал, раскованный. Прямо душа компании. А песни… Это же… Просто слушать невозможно. Нет, женщинам-то нравится, тут не поспоришь…

— А тебе? Тебе не нравятся эти песни?

— И мне, Сережка, нравятся — кивнула она, — Но ведь здесь другое. Их поешь ты… А это уже совсем неправильно.

— Мама… Не могла бы ты выражаться яснее.

— Могла бы. Наверное. Но почему-то не могу. Если бы ты не был моим сыном… Да, как было бы проще. Но ведь…

Не зная, как выйти из этой ситуации, Васильев решил подурачиться: какой с дурака спрос? Дурак — он и есть дурак! Подпустив хрипотцы в голос, он шагнул к матери, приобнял ее за талию и, глядя в глаза, негромко спросил:

— Красавица! Разве ж я тебе не нравлюсь?

Вопреки его ожиданиям, женщина не оттолкнула его, не возмутилась, не залепила оплеуху, а сама обвила его руками за пояс:

— В том-то и дело, Сережа… В том-то и дело! — потом вгляделась в парня и буквально простонала:

— Да еще и глаза эти… Бесовские. Прямо с ума сводят!

Чуть наклонив голову, Серега поцеловал ее в уголок рта. Слегка, совсем неощутимо. Разрядил ситуацию батя, уже из коридора спросив:

— Серьга! Помощь нужна?

Женщина и ее сын прыснули друг от друга в стороны, как зайцы.

— Да, батя. Не помешала бы… Мы с мамой хотим все горшки на поднос составить, чтобы сразу все унести. А они, зараза, нелегкие. Да и горячие же!

С помощью полотенца Сергей принялся метать упомянутую посуду из духовки на поднос.

— Ух ты! А запах-то какой? — вдохнул аромат отец, и, понизив голос, предложил, — Серега! А давай здесь по горшку съедим, а? А там, в зале, скажем, что не хватило, что, мол, поделить надо.

Возмутилась мать:

— Нет, ну, поглядите на них! Коль… Ты чего? И этого еще подбиваешь. Несите все в зал.

— Только бать, осторожно. Как бы нам их не перевернуть. Прикинь: сколько вкуснятины на полу окажется?

Отец цыкнул зубом:

— А чего… У нас полы чистые. Можно было бы с пола в кастрюлю все собрать, а когда гости уйдут…

Мать рявкнула:

— Да несите вы, в конце-то концов.

Посмеиваясь, они притащили поднос в зал.

— Так… Гости! Осторожнее: там, под сырной корочкой должно быть очень горячо, — предупредила хозяйка.

— Да мы уж как-нибудь… — пробормотал Ковалев, ножом и вилкой колупая расплавившийся и вновь затвердевший в корку сыр, — Ах ты ж…

Пар вырвался из заточения и чуть было не ошпарил торопыге физиономию.

— Так-так-так… М-м-м… А запах⁈ Запах-то… Борька! Признайся — ты же уже обожрался, да? — Артур плотоядно поглядывал на приятеля, точнее — на горшочек перед тем.

— Ничего я не обожрался. Я еще только начинаю насыщаться. И ты это… Давай-ка на чужое рот не разевай! — отвечал «тесть», а вилка и нож в его руках свидетельствовали, что за свое он намерен драться.

— То есть, ты можешь воровать у меня картошку, а как я спросил у тебя… Так сразу и нет⁈ — обиделся Артур.

— Именно так, Артурчик. Именно так, — не очень внятно по причине горячей пищи, отвечал Борис.

— Вот всегда вы так, Боря. А потом делаете большие глаза и высокие брови, вопрошая: а нас-то за шо? — покачал головой Ковалев.

— Шо я слышу? — «тесть» выпрямил спину, поднял голову, казалось, что даже шея у него вытянулась, — Мине не послышалось? Рыта, ты слышала — тут шо-та было за антисемитизм?

— Тебе послышалось! — засмеялась Рита.

— Да? То есть, ты намерена покрывать этого гоя, этого прощелыгу Ковалева? Ой вей! Ой, держите мине семеро! Рыта… Я таки опасаюсь, что ты имеешь до него чувства.

— Успокойся, Отелло! — несильно шлепнула мужа по плечу женщина, — Чувства? А чего? Артур вон какой красавчик: высокий, черноволосый, кучерявый. Поет хорошо. А ты, Бора, даже бруки пошить не умеешь, не говоря уж о польтах.

— Сирожа… — обратился грустно Борис к парню, — Сирожа, куда кати́тся мир. Этот поц, этот Ковалев… И эта неверная жидовка… А ведь оба — члены партии, представляешь?

— Так, может, в партком на них? Жалобу? — посмеиваясь, предложил Сергей.

— В партком? Я бы не преминул так и сделать, но в ихних парткомах кто сидит? У нас в Управлении там верховодит некий Сторжниченко, а это ж хохол, каких мало. В торговле же окопался Брухес, хотя он сейчас и Вильчиков, но мы-то знаем, что он самый что ни на есть — Брухес. И кому прикажешь подавать цею цыдульку? Жалобу, то есть.

— Так Брухесу же! Неужто он…

— Нет, Сирожа, ви таки ничего не знаете. Брухес тот — он родом из Любавичей. А там такие раввины, что просто — ой! Те раввины, они вреднее во сто крат самых отъявленных польских антисемитов. Нет, Сирожа, это не выход. Мое сердце плачет, Сирожа…

Этот диалог Борис вел с таким искренне грустным видом, что Сереге стало даже где-то стыдно за свои намерения в отношении его жены Риты. Однако все упрощалось тем, что вилкой «тесть» работал все это время с завидной четкостью и точностью.

— Это тоже