Фантастика 2026-184 - Игорь Алмазов

— Смотрите, конкурс работает! Репостов сто сорок, за выходные семнадцать новых человек.

— Молодец, — кивнул я.

— А я вот думаю, надо больше ритуалов проводить… — задумчиво проговорил Геннадий.

Отлично, в лавке всё в порядке. Я решил пару вопросов, и вернулся в поликлинику.

В своём кабинете, выудив небольшой перерыв, заглянул во «Вконтакте».

Цыганков Валерий Петрович. Ответил.

Так, посмотрим, что же он написал.

Глава 8

Сообщение было длинным. Не формальный ответ, и не отписка, человек явно очень долго его писал.

'Здравствуйте, Александр Александрович.

Я сразу понял, кто вы. Слежу за новостями Аткарска, и читал про вас много статей. Молодой врач, сначала заведующий терапией, теперь заместитель главврача. Я не удивился вашему письму. Если честно, даже ждал его.

Вы спросили про карты. Отвечаю прямо, потому что у меня уже нет ни возраста, ни здоровья на то, чтобы отвечать не прямо.

Да, я лечил камнями. Да, я снимал людей с назначений. Я не буду вам объяснять, как это со мной случилось, вы всё равно не поймёте, потому что вы, судя по всему, человек, которого не обманешь красивыми словами. А меня обманули. Один раз, в Саратове, в восемьдесят девятом, и хватило на всю оставшуюся жизнь.

Я помню каждого. Вы, наверное, думаете, что такие, как я, не помнят. Помним. Фамилии, отчества, у кого какая жена приходила потом ругаться. Их было четверо, кого я точно увёл от врачей. Четверо, которых можно было лечить в больнице. Двое умерли в тот же год. Один через три. Четвёртая дожила, но не благодаря мне, а благодаря хирургу в Саратове, который успел.

Я перестал в нулевых. Не потому, что меня поймали. Меня никто не трогал. Просто в один день я взял в руки эту свою чёртову коробку с камнями, и мне стало плохо.

Дальше я жил как жил. Восемь лет назад я пошёл в полицию. Сам. Сказал: возьмите заявление, я хочу, чтобы это было записано. Молодой сотрудник сначала подумал, что я сумасшедший. Потом позвал старшего. Старший меня выслушал внимательно, я ему благодарен, он не хамил. И объяснил, что сроки вышли, что дела нет, что заявление на самого себя по событиям десятилетней давности он принять не может, потому что нет ни экспертизы, ни трупа, ни родственников с претензией. И сказал идти домой.

Пишу я вам не для этого.

Александр Александрович, у меня к вам просьба, и она вас, скорее всего, разозлит.

У меня есть дочь. Ей тридцать четыре года. Я ушёл из семьи. Дочка ещё училась в школе. Просто ушёл, потому что мне тогда казалось, что я иду за чем-то большим. Жена потом вышла замуж за нормального человека и уехала из страны.

А дочь вышла замуж и осталась в Аткарске. Работает в МФЦ, зовут Ольга.

Я слежу за ней в соцсетях. Знаю, что она любит кофе с корицей, что у неё есть кот, что она в прошлом году ездила в Казань. Знаю, что в июне она перестала выкладывать фотографии. Совсем. До июня было по два-три в неделю, а потом ничего.

Она не знает, что я жив. Я не собираюсь появляться в её жизни, не имею права.

Но я прошу вас, посмотрите, всё ли у неё хорошо. Для меня это очень важно.

Я понимаю, что вы можете отказать. Понимаю, как это выглядит, и на вашем месте не стал бы этого делать.

Но мне больше некого просить'.

Ёлки-иголки. Я готовился к другому.

К человеку, который начнёт мне рассказывать про энергии, про то, что медицина всех губит, про то, что его травят. Оказывается, Цыганков уже сам себя наказал за свои поступки. И письмо его было совсем о другом.

Я не имел права лезть в чью-то частную жизнь. Но я хорошо понимал, что чувствует Цыганков. Понимал, что ему действительно плохо. Заслуживает ли человек прощения после всего, чего сделал? Не мне решать.

Помогу ли я ему? Скорее всего, да. Просто не могу иначе.

Я решил пока что ничего не отвечать. Вот посмотрю на дочь, а там видно будет. Мне в этом месяце нужно сдать в МФЦ бумаги на переоформление лицензии по лавке, так что совмещу два дела сразу.

Я закрыл ноутбук и отправился в стационар, в отделение терапии. В большей степени для маленькой проверки своей праны, я выпил отвар, и мне нужно было посмотреть, как он работает.

— Александр Александрович, — обрадовалась Татьяна Тимофеевна. — А мы вас не ждали. Какими судьбами?

— Просто так, можно сказать, — улыбнулся я. — Давайте по тяжёлым пациентам пройдёмся.

Первым была бабушка из шестой палаты, восемьдесят один год, с пневмонией. Я потянулся к ней праной.

Отклик пришёл с задержкой. Заметной. Я проверил, что всё у пациентки хорошо, влил немного праны. Сделал запись себе в блокнот.

Второй — мужчина пятидесяти двух лет, декомпенсация по сердцу, четвёртые сутки. Отклик ещё хуже.

Третий был в четвёртой палате, и вот тут я оказался очень кстати.

— Вот эту я вам как раз хотела показать, — сказала Агишева. — Хабарова, шестьдесят три года. Третья госпитализация за полгода.

— С чем?

— Формально со слабостью и нарушениями ритма. Фактически с калием два и девять.

Я взял карту.

— Восполняете?

— Восполняем, — Агишева поджала губы. — Капаем, поднимаем до нормы, она уходит домой. Через шесть недель приезжает обратно с тем же самым. Александр Александрович, я уже всё перебрала. Диуретики она не получает, я лично проверяла назначения. Поносов нет. Почки смотрели, креатинин в порядке. Эндокринолог думал про альдостерон, но там…

— Там давление, — сказал я, глядя в лист. — Давление у неё какое?

— Высокое, — сказала Агишева. — Сто семьдесят на сто. И на трёх препаратах не сбивается толком.

Высокое давление, низкий калий, и всё это упорно возвращается.

— Отёки?

— Небольшие, к вечеру.

Мы вошли в палату. Хабарова Нина Григорьевна оказалась полной аккуратной женщиной.

— Нина Григорьевна, — сказал я. — Я вам задам странные вопросы. Не удивляйтесь.

— Да я привыкла, — вздохнула она. — Меня уже всё на свете спрашивали.

— Не всё. Что вы едите?

— Да что все едят, — сказала она. — Ничего вредного.

— Тогда конкретнее. Вы что-нибудь принимаете, что вам не врач назначил? Травы, добавки, что-то из аптеки без рецепта, что-то от кашля, что-то для похудения?