Личный менеджер Кощея 2 - Мария Доброхотова

Всемир посмотрел на меня долгим взглядом.

— Да, скверны твои дела. Ну раз так, то рассказывай, чем старик помочь тебе может.

Я ответила не сразу. Пока каялась перед Кощеем да бежала по лесу, я совсем не думала о самом важном: а действительно ли я хочу остаться в Тёмном царстве? Пожертвовать своим посмертием, встречей с мамой, спокойствием и миром души ради… Ради кого? Царя нави, который холоден так, что рядом с ним душа стынет? Ради толпы чертей, рогатых, копытных, которые поют похабные песни и пьют мёд бочками? Или, может, ради терема, что нахохлился, как старый ворон, и смотрит на всех недобрым взглядом?

Старец смотрел на меня задумчиво, прислонившись щекой к посоху. И под его пронзительным взглядом я засомневалась ещё больше, будто он видел мои мысли и разбирал их по камушку. Я рассудила, что нужно увидеть договор, изучить его, а уж потом принимать решение.

— Мне нужно заключить контракт со Смертью. Ну, грамоту подписать, — я постаралась объяснить понятнее. — Договориться с Ней о душе.

— Ох, ну и мудрёну ты загадку мне загадала, — покачал Всемир головой. — Время мне потребуется. Надобно мне грамоту сию отыскать.

Мы неторопливо подошли к дому. Из-за угла выскочил козлёнок с латунным колокольчиком на шее. Он наскочил на старика, встал на задние ноги, а передними тыкал ноги Весемира, будто просился на руки.

— Аааа, Богдаша. Здравствуй, здравствуй, мой хорошенький, — запричитал старик, с кряхтением наклоняясь к козлёнку и гладя его под подбородком. — Знакомься вот, Василиса. Поиграй с ней, покамест я ищу грамоты нужные.

Козлёнок посмотрел на меня чересчур сознательным взглядом, а в следующую секунду уже мотал головой и прыгал вокруг. Я в растерянности проводила взглядом Всемира, который уже направился в дом.

— А как же я? У меня времени не осталось!

— А ты погуляй покамест. Ягоду поешь, настою попей. С мёдом, — говорил старец, открывая дверь. — Да за тенями следи. Как доберутся до забору, значится, время и пришло.

И с этими словами он скрылся в избе, оставив меня на залитом солнцем дворе в компании Богдаши.

Я вдруг поняла, что не знаю, куда себя деть. Раньше у меня всегда было дело. Отчёты, графики, царевны в темнице и русалки в отравленном озере. А здесь только солнце, тишина и полное отсутствие суеты.

Я сделала шаг, другой. Трава под ногами была мягкой, высокой, ещё не тронутой вечерней росой. Где-то совсем рядом заливисто и счастливо пела птица, а я даже названия её не знала, просто слушала. Кощей, наверное, всех птиц в лесу знал.

Богдаша ткнулся мордой мне в ногу, я машинально погладила его по жёсткой шёрстке. Козлёнок довольно заблеял и поскакал к забору. Я пошла за ним. Там, у самого забора, рос куст, невысокий, раскидистый, усыпанный мелкими белыми цветами. Я наклонилась, вдохнула запах. Он был тонкий, сладкий, совсем не похожий на те тяжёлые ароматы, что привёз с собой Ляньгуан. Запах полевых цветов.

Интересно, Кощей думает обо мне? Вглядывается в лес с тем же нетерпением, с каким я слежу за длинными тенями? Злость моя таяла под тёплым солнышком, и на её месте оставалась лишь тоска по льдистым глазам. Проклятье.

Богдаша уже нырнул в траву дальше, и я пошла за ним. И вдруг в стороне увидела невысокие кустики, что стелились по земле, а на них — красные ягоды. Земляника. Лесная, а оттого мелкая, но такая алая, будто светилась изнутри. Я присела на корточки, сорвала одну ягодку, положила в рот. Вкус взорвался на языке — кисло-сладкий, терпкий, с лёгкой горчинкой, от которой защипало нёбо. Настоящая. Такой не найти в супермаркетах, там сплошь безвкусная и водянистая ягода, а эта пахла летом и детством.

Я собрала горсть, съела, потом ещё одну. Богдаша тёрся рядом, выпрашивал, но я только смеялась и говорила: «Тебе нельзя, ты козлёнок».

Потом я пошла к ульям, вышагивая вдоль теней. Мне казалось, что я гостила у Всемира не меньше часа, а тени не сдвинулись ни на сантиметр. Ощущения обманывали меня. Это потому, что я там боюсь смерти? Или потому, что хочу вернуться?

Ульи стояли рядком, и в них кипела жизнь. Залетали и вылетали пчёлы, деловитые, сосредоточенные, будто у них тоже были свои графики и отчёты. Я смотрела на них и почему-то улыбалась. Они не знали, что где-то там, за лесом, есть терем, и Кощей, и смерть, и договоры. Для них существовали день, цветы, работа, и больше ничего.

Я заглянула в открытое окно домика. Там Всемир рылся в сундуке.

— Не нашли? — крикнула я.

— Покамест нет! — глухо отозвался он. — Ты следи за тенями, следи.

И я следила.

На столе, грубо сколоченном из досок, стояла крынка, закрытая тряпицей. Я подошла, открыла: внутри оказалось молоко с густой шапкой сливок. Я отпила. Молоко оказалось тёплым, парным, и пенка прилипла к верхней губе. Рядом в плошке желтел янтарный мёд с кусочками сот. Я макнула палец, попробовала. Мёд тянулся бесконечно, и вкус у него был такой, будто в него заключили всё солнце этой поляны.

Я села на скамью, отломила кусок хлеба, что лежал тут же, накрытый чистой тряпицей, намазала мёдом, откусила. Богдаша тут же запрыгнул рядом, сунул морду в крынку.

— А ну брысь! — засмеялась я, оттаскивая его за шкирку. А потом наливала из крынки молоко в ладонь, и козлёнок щипал её губами, слизывал молоко шершавым языком, и мне было щекотно и хорошо.

Богдаша скатился со скамьи и принялся носиться по двору, взбрыкивая задними ногами. Я смотрела на него, жевала хлеб с мёдом, и вдруг поймала себя на мысли, что не помню, когда в последний раз вот так просто сидела, ничего не делала, ничего не боялась и не ждала.

Тени оставались на месте.

От нечего делать я снова подошла к окну. Всемир с хмурым лицом перебирал засохшую бересту и что-то шептал.

— Не нашли? — снова крикнула я.

Старец вскинул взгляд и улыбнулся.

— Найдётся, куда денется. Ты за тенями следи.

Солнце всё ещё стояло высоко, и по синему небу неторопливо ползли кучевые облака.

— Как так получается, что везде ноябрь, а у вас — июль? — спросила я.

— То Велесово благословение, — ответил Всемир из глубины дома. — Верен я ему сызмальства, вот и заслужил дар его.

Я увидела, как козлёнок играл с забором: разбегался и прыгал на шаткие доски, отчего те ходили ходуном. Стараясь не думать о смутной тревоге, я решила отвлечь его. Жаль было бы, если бы неразумная скотина