Тьма у трона - Элиот Лилит

– Не успели.

– Мне могло показаться, – тихо напомнил Алексей. Но в глубине души знал: ничего ему не показалось.

Поворачивая лошадь, он вдруг вспомнил, что обещал Андрею спросить об отпуске. Но за всю дорогу так и не смог заставить себя заговорить.

«Я не могу уехать. Только не сейчас».

Приближался ноябрь и вместе с ним – чудовищное обещание умирающего князя Безбородко. А еще дальше – огненный рубеж, разделяющий два века.

Он не мог уехать. Пока он здесь нужен – не мог.

Глава 27

На берегу пустынных волн

– Это, по-твоему, укрепления? Это, по-твоему, укрепления?!

Зычный голос Петра разносился до самых выцветших небес. Москва внимательно слушала разбушевавшегося царя. Церковные купола хранили заинтересованное молчание, ветхие домишки жались друг к другу, точно приготовившись сплетничать о новой вспышке царского гнева. Даже богатые подворья и широкие проспекты с торговыми лавками и рядами притихли, увлеченные зрелищем.

– Швед в любой момент может пойти на Москву! – продолжал неистовствовать Петр. – А ты с тем же успехом мог бы вынести ему ключи от города на бархатной подушке! Может, это и собираешься сделать? Броситься в ноги к шведскому королю и напроситься к нему в подданные?

Царевич стоял бледный и тихий. Тревожный мальчик с огромными глазами превратился в худого высокого юношу с узким рысьим лицом и спускавшейся на спину гривой темных кудрей. Рядом с могучим отцом он казался тростинкой, да и трепетал так, будто все еще был ребенком, хоть и пытался это скрыть.

– Я сделал все, что в моих силах, ваше величество, – выдохнул он тихо, едва найдя просвет в сыплющихся упреках.

– Мало же тебе по силам, если это – лучшее, на что ты способен! – Вздувшиеся на шее Петра жилы напоминали толстые корабельные канаты. – Я дал тебе одно-единственное поручение! А ты чем занимался, вместо того чтобы выполнить его как следует? Пил да кутил?

На впалых щеках царевича вспыхнул румянец.

– Я занимался именно тем, что вы мне указали. Если вашему величеству не по нраву результат, я сожалею, но…

– Да уж вижу я, как ты расстарался! – Когда Петр был в таком настроении, все ответные слова превращались в поленья, подкармливающие костер его гнева.

Он это знал очень хорошо, а вот царевич, похоже, так и не уяснил.

– В Суздальский монастырь тоже я тебе велел ездить?

Краска немедленно выцвела с лица царевича обратно в нездоровый землистый оттенок. Темные глаза заметались, точно ища путь к спасению, но не находили его ни в безмолствующей старой столице, ни в багровом от ярости отце, ни в его немногословном спутнике.

– Чего это мы замолчали? – казалось, зубастый оскал Петра сам выгрызал себе путь сквозь губы. – Думаешь, от меня хоть что-то скрыть можно? Мне все известно про твои делишки! И что ты творишь у меня за спиной, и куда бегаешь, и о чем шепчешься со своими проклятыми церковниками! Тебе только волю дай, и ты порушишь все, что я с таким трудом построил!

– Да о чем вы говорите?!

Он не мог понять, искренен царевич или нет. Долгие годы отцовской немилости и происки врагов, жаждущих укрепиться путем доносов царю на нелюбимого наследника, лишили царевича мальчишеской непосредственности и научили следить за словами, взглядами, жестами. Сам он так привык лицедействовать и лавировать в круговороте дворцовых интриг, что раскусить царевича для него не должно было составить никакого труда, да что поделаешь – глядя на сына Петра, он каждый раз видел юркого, похожего на вороненка мальчишку, за которым ему случалось приглядывать, когда Петр еще помнил, что цари тоже смертны и на тот свет однажды отправится и он сам.

– О чем я говорю?! Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю! Ну и как же поживает Евдокия? Все такая же дуреха, готовая на каждом шагу вставлять мне палки в колеса даже из святой обители?

Царевич ничего не сказал, но глаза у него заблестели так, что сразу стало ясно: дурные слова о матери ранят его в десять раз глубже, чем любые нападки отца на него самого.

Чтобы отвлечься от ссоры отца и сына, он принялся оправлять полы кафтана. Глупо это все, конечно. Что плохого в том, что мальчик хочет видеться с матерью? Уж сколько бы он сам отдал за то, чтобы еще раз увидеть женщину, вместе с которой сгорело его детство…

– А, молчишь? Это хорошо – болтать ты стал слишком много. Лучше послушай хорошенько да заруби себе на носу! Не думай, что тебе все с рук сойдет только потому, что ты мой единственный сын. Надо будет – и тебя к ногтю прижму. А продолжишь упрямиться, так найду способ кому другому престол передать. Да хоть Меншикову или вон Андрею Ивановичу – все одно лучше тебя правители выйдут. И чтоб о Суздальском монастыре думать забыл! Понял меня? Понял?!

Секунду казалось, царевич все слова растерял, но тот все же выдавил:

– Да, ваше величество.

Петр молча развернулся и понесся прочь, стуча сапогами по мостовой. На миг в глазах царевича отразилась вся гамма обуревавших его чувств: обида, отчаяние, гнев, страх и, темнее всего, чудовищная тяжелая тоска. Но то был только миг – секунда, и взбаламученные воды застыли в прежней усталой неподвижности.

Оставив царевича мрачной тенью стоять у стены, он бросился догонять Петра.

– Нет, ты его слышал? – процедил Петр, не сбавляя шага. – Уж лучше бы был просто пьяницей да бездельником. Так нет же – возомнил, что умнее меня! И уж куда эта кривая дорожка его теперь заведет…

– Прежде царевич из кожи вон лез, чтобы вам угодить, – возразил он равнодушно. – Да и сейчас, кажется, готов, если б знал как.

Петр резко обернулся к нему – ноздри раздуты, глаза пылают.

– А ты-то чего заступничать взялся? – в огромных, как монеты, зрачках досада мешалась с подозрением. – Что, жалко тебе этого гаденыша?

– Да не то чтобы, – ложь соскользнула с языка с привычной легкостью. – Я лишь хочу, чтобы внутри страны все было спокойно. Врагов-то у нас и без этого хватает.

Петр прищурился. Не верит? Может, и не верит – привык уже всех вокруг подозревать. Но пока человек полезен и сильно воду не мутит, Петр на многое готов закрыть глаза. На многое, но не на…

– Смотри у меня, – пригрозил Петр. – Ты что-то больно в политике наловчился. Как бы не решил, что ветер в другую сторону подул и пора менять курс. Я ж тебя в труху изотру, если в