Фантастика 2026-184 - Игорь Алмазов

Она обернулась и улыбнулась. Потом ушла, а я занялся работой.

После обеда ко мне явился Шарфиков.

Он вошёл ко мне в кабинет и вытянул руку.

— Второй укол надо делать, — сказал он трагически.

— Надо, — согласился я.

— Саня, ты не понимаешь.

— Чего я не понимаю?

— Меня весь этаж знает, — сказал Шарфиков. — Я сегодня иду по коридору, а Светлана из регистратуры мне говорит: «Станислав Олегович, а ёжик не приходил?» А в буфете мне налили компот и сказали: «Это от коллектива, за мужество».

— Хороший коллектив, — сказал я.

— Кристинка сделала мне на телефон обои, — продолжал он с нарастающим отчаянием. — С ежом. Я не знаю, где она взяла эту фотографию, но у ежа на ней такое лицо…

— У ежей нет лиц.

— У этого есть! — сказал Шарфиков. — Он смотрит на меня с осуждением, Саня. Каждый раз, когда я разблокирую телефон, меня осуждает ёж.

Я не выдержал и засмеялся.

— Тебе смешно, — сказал он мрачно. — А мне на укол идти.

— Стас, — сказал я. — Хочешь профессиональный совет?

— Хочу.

— Иди сейчас в приёмное, а потом расскажи всем всё сам. Подробно, с деталями. И первым засмейся.

— Зачем⁈

— Затем, что над историей, которую человек рассказывает сам, смеются два дня. А над той, которую он прячет, смеются два года.

Он посидел, потом хлопнул себя по коленям и встал уже совсем другим человеком.

— Ладно. Пойду, — сказал он. — Только знаешь что? Я расскажу так, что виноват буду не я.

— А кто?

— Ёж, — твёрдо сказал Шарфиков. — Он первый подошёл.

— Он шёл по своим делам.

— Саня, — сказал Шарфиков от двери, — не порти мне версию.

И ушёл на второй укол, довольный собой.

А через двадцать минут после его ухода пришёл Тоха.

— Саня, — сказал он. — Можно кое-что личное спросить?

Я мысленно поставил галочку в графе «норма советов за день» и кивнул на стул.

— Давай.

— Это про Анжелику, — сказал он.

Разумеется.

— Слушаю.

Тоха собрался.

— Она завела канал, — сказал он.

— В смысле?

— Ну, канал. Про нашу пару, — он покраснел. — «Педиатр и хирург». Она снимает всякое, как я прихожу с суток, как она мне еду греет, как я засыпаю за столом. Смешно, вообще-то. У неё уже четыре тысячи подписчиков за месяц.

— Так, — сказал я. — И в чём проблема?

— А в том, что она хочет снимать в больнице, — сказал Тоха. — Говорит, что «люди хотят видеть реальную жизнь врачей». А я…

Он замолчал.

— А ты чего хочешь?

— Я не хочу, — сказал он. — Я вообще не хочу, чтобы меня снимали. Мне неловко. Я и в кадре-то деревянный. Но она говорит, что я стесняюсь её увлечения. Что ей это важно, что она первый раз в жизни делает что-то своё, а я не поддерживаю. И она права же. Ей это правда важно, я вижу.

Ёлки-иголки.

— Так, — сказал я. — Тоха, во-первых, ты прав, никаких съёмок в больнице. У нас весь коридор — это персональные данные. Я тебе это говорю не как друг, а как заведующий: если такое видео появится, ко мне придут из области, и я тебя защищать не смогу, потому что мне будет нечем.

Тоха выдохнул с явным облегчением.

— Стоп, — сказал я. — Не радуйся. Я вижу, что ты сейчас пойдёшь и скажешь ей: «Мне Агапов запретил». Так не делай.

— Почему? — смутился он. — Это же правда.

— Правда, — сказал я. — Но так ты спрячешься за меня, и получится, что ты бы и не против, просто злой начальник.

— И что тогда?

— А тогда во-вторых, — сказал я. — Тоха, ты сказал ей «Я не хочу, чтобы меня снимали, мне неловко»?

— Не такими словами, — сказал он. — Я говорил, что «нельзя», «не положено», «неудобно»…

— То есть ты говорил про правила, — сказал я. — А не про себя. Ты ей ни разу не сказал: мне лично от этого плохо.

— Ну как я скажу, — он поморщился. — Это как-то… по-детски.

— Это по-взрослому, — сказал я. — По-детски — это искать правило, за которым можно спрятать своё «не хочу». И вот что я тебе предлагаю сделать. Сядь и скажи ей три вещи. Первое: твой канал — это здорово, и я на самом деле им горжусь. Второе: в больнице съёмок не будет никогда, и не потому, что я не хочу, а потому что там пациенты. Это наша работа, а не место для съёмок.

— Так.

— И третье, самое главное: меня не снимай в лицо. Не потому, что стыдно за тебя, а потому что я так устроен, мне плохо в камере. И тут же дай ей взамен что-нибудь настоящее.

— А что взамен?

— Ну подумай. Что ты можешь дать, что не нарушает ничего?

Тоха задумался.

— Голос, — сказал он. — Я могу говорить за кадром. Мы можем обсуждать медицинские темы друг друга, чтобы у неё был материал. И давать ей советы.

— Ну вот, — кивнул я. — Так и договоритесь. А ей скажи, чтобы в педиатрии тоже ничего не снимала.

Тоха кивнул.

— Спасибо, Сань, — проговорил он. — Как обычно, выручил.

Он вышел, а я решил сходить к фтизиатру. Марья Ильинична сидела в своём кабинете над телефоном с непонимающим лицом.

— Александр Александрович, — увидев меня, сказала она. — Вы в этих штуках понимаете?

— Смотря в каких.

— Внук мне записал. — Она развернула ко мне экран. — Тут какая-то женщина показывает, как делать оладьи. Я хотела посмотреть ещё раз, а оно исчезло. Я нажала, и всё, нет ничего. Он говорит, там есть какое-то «сохранённое», а я не нахожу.

Я взял телефон и принялся искать.

— Вот, — сказал я через полминуты. — Смотрите. Вот эта иконка внизу, флажок. Нажимаете на неё, и всё, что вы отметили, лежит здесь. Ваши оладьи никуда не делись.

Она наклонилась и прочитала.

— Правда. Вот они, — она подняла на меня глаза. — А