Дни Киберабада - Йен Макдональд

унесли наш багаж, показали нам расположение комнат, тенистую веранду, с которой открывался изумительный вид на золото-пурпурный рассвет в Гималаях, и одну огромную двуспальную кровать с балдахином. А затем, под шорох шелка, удалились, и мы остались одни; вдвоем, Вишну и Лакшми, два божества.

– Хорошо здесь, да?

– Славно. Замечательно. Очень возвышенно. Да.

– Мне нравятся комнаты. Нравится запах дерева, старого дерева.

– Да, он приятный. Очень старое дерево.

– Что ж, вот и медовый месяц.

– Да.

– Значит, мы должны…

– Да. Знаю. А ты же… У тебя?..

– Хёк? Нет, никогда таким не увлекалась.

– О. Ну что ж, я прихватил с собой еще пару вещиц, на тебе тоже должны сработать.

– Ты сам пробовал?

– Бывало. Я заметил, что он теперь встает сам по себе, просто так, без особых причин; тогда и пробовал.

– Продуктивно?

– Немного похоже на хёк-секс. Чувствуешь, будто тебе очень-очень надо в туалет, только не отлить, а спустить что-то, чего еще даже в организме нет. Если честно, хёк-секс лучше. А ты пробовала?

– Пальцами? Ой, да, и даже всей рукой. Все как у тебя.

– Хочется в туалет?

– Что-то вроде. Больше похоже на спазм. На качелях тоже получается. Знаешь, мне, если честно, не хочется использовать что-то из твоих штук на тебе.

– Что ж, можно обойтись. Мы могли бы… Я бы…

– Не думаю.

– Думаешь, они проверят утром? Заберут простыни и пойдут показывать всем родственникам?

– В нашем-то биологическом возрасте. Не неси чушь.

– Это часть контракта.

– Сомневаюсь, что кто-то станет требовать с меня его исполнения, пока у меня как минимум не начнутся месячные.

– Значит, ты не хочешь ничего делать?

– Не то чтобы.

– И чем тогда займемся?

– Тут вид красивый.

– В ящике стола есть колода карт.

– Может, позже. Сейчас, может, посплю.

– Я тоже. Тебя устраивает спать в одной кровати?

– Конечно. Нам вроде как полагается. Мы же муж и жена.

Потолочный вентилятор неспешно крутил лопастями, мы спали под легким шелковым покрывалом, каждый на своей стороне, свернувшись калачиком, словно двое восьмилеток – впрочем, физически мы ими и являлись, – отвернувшись друг от друга, на таком же расстоянии, как Виш и Шив; а потом, сидя на веранде с потрясающим видом на Гималаи, мы придумывали игры ошеломляющей сложности с колодой старых круглых карт Ганджифа. Когда Лакшми переворачивала королей и визирей, наши взгляды вдруг скрестились, и стало ясно, что между нами не просто все кончено – ничего никогда и не начиналось. Нас связывали лишь контрактные обязательства. Мы были заложниками собственной ДНК. Моя линия потомков представлялась мне ниткой жемчуга, тянущейся из головки моего неэрегированного пениса; медлительные малыши, вразвалочку шагающие в будущее, столь далекое, что я не мог разглядеть даже его пыль на горизонте времени; вперед и вперед, все время только вперед. Такое слепое подчинение биологии привело меня в ужас. Я обладал сверхчеловеческим интеллектом, забывал только то, что сам выберу, мне не грозили болезни ни дня в моей жизни, я носил имя божества, но моему семени на всё это было плевать; я ничем не отличался от среднестатистического далита из трущоб Моларбанда. Да, я был избалованным мажором, да, я был худшим зубоскалом из возможных, но как я мог стать кем-то другим? Я был дизайнерским снобом.

Мы прожили положенную неделю в чайном доме на зеленых предгорьях Химачал-Прадеша, Лакшми и Вишну. Лакшми запатентовала несколько своих сложных карточных игр, рассчитанных на большое количество игроков, – мы протестировали все их возможности, просто играя каждый за несколько рук одновременно, для браминов такое раз плюнуть, – и заработала внушительную сумму денег с продажи лицензии. Вокруг была потрясающая красота: горы – такие далекие и умиротворенные, словно каменные Будды, редкий ночной дождик, барабанящий по листьям за окном; а мы чувствовали себя бесконечно несчастными, особенно при мысли о том, что скоро нам, любимцам всего Дели, придется возвращаться в Авадх. Я принял решение еще на третий день нашего медового месяца, но лишь когда мы сели в лимузин, который повез нас в Башню Рамачандры – где, этажом ниже маминой квартиры, нам выделили апартаменты, достойные богов, – я наконец позвонил одному очень особенному и крайне деликатному доктору.

Два интимных аспекта моей жизни

– Оба? – спросил ньют.

Эно изогнул бы бровь, если бы на гладковыбритом лице и голове остался бы хоть один волос для такого изгиба.

– История не сохранила записей о полуевнухах, – сказал я.

Увы, в реальности никто не произносил подобных фраз. Хлесткие цитаты, игривые диалоги, многозначительные взгляды – это все элементы рассказов, а не реальной жизни. Но я ведь рассказываю вам историю, свою историю, а это нечто большее, чем просто исторический факт или воспоминание. И раз я могу выборочно забывать вещи, значит, могу и выборочно запоминать и корректировать воспоминания на свой вкус. Так что если я захочу, чтобы кабинет ньюта располагался на самой вершине скрипучей винтовой лестницы и каждый этаж на пути был полон любопытных взглядов подозрительных и недружелюбных делийцев – если я решу помнить все так, то так и будет. Аналогично, если я решу запечатлеть кабинет в своей памяти как склеп, полный гротескных медицинских инструментов и фотографий частей тела, изувеченных ньютом, – подобный кишащему демонами аду с картины гималайского буддиста, – он останется таким навсегда. Возможно, вам этот концепт даже более понятен, чем мне. Я больше, чем кто-либо другой, понимаю, насколько внешность бывает обманчива, но вы, кажется, достаточно молоды, а значит, выросли уже в мире, где универсальная память – на кончиках пальцев и каждый ваш шаг и вздох окружен роем дэвов, которые записывают и переписывают объективную реальность. И если дэвы решат переписать какое-то из воспоминаний, кто скажет, что раньше было не так?

Но на востоке, за пылающим столпом Йотирлинги, уже брезжит рассвет; мне предстоит долгий путь, а вам еще предстоит увидеть самые поразительные трюки, на которые способны мои коты; и правда в том, что свою операцию доктор Анил проводил в со вкусом отреставрированном хавели, стоявшем в глухом закутке улиц, в тени Красного Форта; сама операция была выполнена элегантно и деликатно, под руководством замечательной мисс Моди; а сам доктор Анил был приветлив, профессионален, негруб и, честно говоря, даже удивился моей просьбе.

– Обычно я провожу… более радикальные операции, – сказал эно.

Клиника Ардханарисвара была больницей номер один в Дели, куда ньюты обращались за преображением. Но ее репутация передавалась шепотом, сплетнями; в ярком новом Авадхе мы хоть и любили называть себя прогрессивными, глобалистами и космополитами, которых ничто не может шокировать, но все же культура ньютов – которые решили избежать вечной войны полов, избрав себе третий