Дни Киберабада - Йен Макдональд

путь, или никакой вовсе, – все еще была чем-то тайным и скрытым от глаз; сродни тому, как жили древние хиджры много лет назад, прячась ото всех в Старом Дели. Древний город, старше любых воспоминаний, со скрюченными, изогнутыми, словно извилины, улицами, – он всегда присматривал за теми, чьи потребности выходили за рамки среднестатистических.

– Мне кажется, то, о чем я прошу, достаточно радикально, – ответил я.

– Правда, правда, – сказал доктор Анил, складывая руки домиком, как делают абсолютно все врачи: мужчины, женщины, ньюты. Кажется, их учат этому в первый же день ординатуры. – Значит, оба яичка?

– Да, оба.

– А пенис не надо.

– Это уже какое-то извращение.

– Вы точно не желаете рассмотреть химическую кастрацию? Она обратима, если вы вдруг передумаете.

– Нет, никакой химической кастрации. Не хочу я, чтобы ее можно было обратить. Я хочу удалить себя из будущего. Хочу, чтобы все это закончилось на мне. Полную физическую кастрацию, да.

– Это довольно просто. Гораздо проще, чем то, чем мы обычно тут занимаемся.

Я отлично знал, какие медицинские процедуры проводятся в этой клинике, и в подпольных ангарах, и в серых клиниках за пределами кольцевой Сири. В онлайн-пространстве можно найти видео чего угодно, так что я уже наблюдал с завороженным любопытством, что творят с собой люди, пожелавшие сменить пол. Части тела, подвешенные в гелевых резервуарах, снятая кожа, оголенные мышцы, органы, вынутые из тела и помещенные в гамак из молекулярных сит; в таком состоянии все это казалось настолько нечеловеческим, что порождало не столько даже чувство стыда, сколько любопытство, словно диковинный дикий цветок. Но я сам был гораздо менее радикальным и оставлял на пороге полового самоопределения всего два своих органа.

– Меня беспокоит лишь то, что физиологически вы еще не достигли полового созревания. Значит, орхидэктомию придется проводить внутренне. Мисс Моди сейчас даст вам на подпись согласие на операцию. – Эно посмотрел на меня и моргнул. Деликатное создание, походившее на фавна, стоящее за тяжелым столом раджи; слишком, слишком нежное, чтобы говорить о вещах вроде операций на яичках. – Простите за вопрос, но я впервые встречаю Высшего брамина. В вашем возрасте уже можно подписывать согласия?

– В моем возрасте уже можно жениться.

– Да, но вы должны понимать, что бизнес, подобный моему, в Авадхе любят тщательно проверять.

– В моем возрасте уже можно заплатить вам бесстыже огромную сумму денег, чтобы вы сделали то, что я прошу.

– Что ж, тогда воистину бесстыжую.

Все прошло на удивление заурядно. Меня даже не пришлось везти куда-то в отвратительные заводские районы. В кабинке я переоделся в хирургический халат – рукава были мне слишком длинными, а подол волочился по полу, – спустился в подвал, взобрался на операционный стол, от которого разило средством для дезинфекции; а дальше укол – и под кожей растекается местная анестезия. Роботизированная рука, с пальчиками, подобными усикам насекомых, порхала надо мной, повинуясь командам доктора Анила. Я не чувствовал ничего, глядя на потолочные лампы, лишь моргал и силился услышать их синестетическую симфонию. Порхающие руки наконец отстранились; я не чувствовал ничего. И все так же не чувствовал ничего, пока ехал домой в своей машине, по улицам, полным людей, обладающих потенцией, задурманенных бурлящей кровью и гормонами. Лишь мимолетный дискомфорт от того, что швы одежды задели швы на моей коже. Ни боли, ни ощущения потери, ни чувства свободы или легкости, о которых я читал в литературе фетишистов. Уникальное удовольствие, половая кастрация; оргазм, который положит конец всем оргазмам. Даже этого мне не досталось. Процедуры клеточного плетения заживят мою рану за три дня и спрячут все улики; только годы спустя обнаружится, что мой голос не становится грубее и голова не лысеет, что рост мой слишком высок, а фигура тощая и гибкая; и что я напрочь не смог соблюсти обязательства по брачному контракту и завести детей.

– Хотите забрать их себе? – спросил доктор Анил, когда мы сели поговорить в кабинете для консультаций после операции.

– С чего бы?

– В Китае была такая традиция. Оскопленным дворцовым евнухам отдавали их гениталии, и они хранили их в банке со спиртом до самой смерти; считалось, если захоронить банку рядом с усопшим, он сможет зайти в рай цельным мужчиной.

– А в Османской империи была другая традиция: после оскопления евнухи три дня сидели в навозной куче, и либо их раны заживали, либо они умирали. Мне равноценно плевать на обе традиции. Это уже не мое, не часть меня; они принадлежат кому-то другому. Можете сжечь их или бросить бездомным собакам, мне все равно.

Надо мной прогремел раскат грома, предвестник муссона; день потемнел. В тучах одна за другой сверкали молнии, а я поднимался домой на внешнем лифте Башни Рамачандры. Лакшми сидела на диване, поджав ноги; за ее спиной во всем величии сверкала зарождающаяся гроза. Сухие молнии, ложные пророки дождя. Нынче все предсказания дождя были ложными.

– Ну что, сделал? Ты в порядке?

Я кивнул. Анестезия начала проходить, наконец появилась боль. Я стиснул зубы, активируя нанопомпу с обезболивающим, которую установил мне доктор Анил. Лакшми хлопнула в ладоши:

– Я пойду завтра.

И вдруг, прямо там, в полумраке квартиры, освещаемой лишь отдаленными вспышками молний, она меня поцеловала.

Мы никому ни о чем не сказали. Это было частью нашего уговора. Ни родителям, ни родственникам, ни своим друзьям браминам, ни даже нашим сарисинам. Даже моя дорогая Сарасвати не узнала; я бы не посмел обременить ее подобным. Нам предстояло проделать большую работу, прежде чем мы смогли бы объявить нашим семьям, насколько радикально мы обрубили все их планы на нас. А после мы могли полюбовно и безболезненно развестись.

Я мурлычу на ушко власть имущим

Каково предназначение евнуха?

Вам не по себе от этого слова? Невольно хочется скрестить ноги, да, парни? Неуютно сжимается матка, да, дамы? Когда вы его слышите, что вы представляете? Нечто чужеродное, недочеловека? Но чем же оно отличается от прочих слов-категорий: Кшатрий, далит? Брамин? Евнух. Это очень старое и благородное слово, славная древняя традиция, которую практиковали буквально в каждой великой культуре на земле. Принцип состоит в том, чтобы отдать малое и обрести великое. Все эти жалкие плевки вашего члена, сколько из них сможет на самом деле стать новыми людьми? Бросьте, давайте честно. Почти все тратится впустую. И не думайте, что те, кто лишился яиц, – бесполы или бесстрастны. Нет, а как же великие певцы-кастраты, поэты-евнухи, святые пророки, великие визири и королевские советники – все они понимали, что у величия есть своя цена, и цена эта – грядущие поколения. Евнухам