Крымский перелом - Эдуард Тен

— Так точно, дядька Фрол, — не стал Лука распространяться.

Тут к телеге подошла девушка — лет шестнадцати, статная, глаза озорные, с искрой, — и стрельнула взглядом в Луку. Быстро, будто невзначай, но Лука приметил: заинтересовалась, и не шутейно. Он грудь колесом, плечи расправил, повернулся к ней самым выгодным боком — ну, ему так подумалось.

И тут, неожиданно, объявилась жена Кустова — баба ядрёная, с ручищами, что у корчевщика.

— Чего уставился, пучеглазый? Неча девку смущать! Иди, куды шёл!

Влезла она в немой разговор молодых. Лука развернулся, сделал шаг и услышал за спиной, тихо, отчётливо:

— Голытьба безродная…

Эти слова как плетью по хребту, резанули по самому больному. Кровь ударила в голову, глаза застелило красным туманом. Лука медленно развернулся, впился взглядом в Кустову. Та побелела, как полотно, прижалась к мужу. Она съёжилась от того, что увидела в глазах Луки.

Лука стиснул зубы, развернулся и пошёл — не спеша, но каждый шаг — будто гвоздь в доску. Направился прямиком в ювелирную лавку, их было на базаре две.

Зайдя в первую, прикрыл глаза, перевёл дух. Продавец — старый армянин с седой бородой клинышком — настороженно смотрел на казака, и охранник на лавке, кряжистый детина, тоже напряжённо косил на посетителя.

— Слушаю, казак, — осторожно сказал армянин, разглядывая гостя. — Чего изволишь?

— Украшение мне надобно, — голос у Луки был ровный, но глаза не соответствовали голосу. — Девушке на свадьбу, подарок

Армянин сразу понял: шашка и кинжал при казаке не для красоты. И то, что в нём сейчас клокочет, может выплеснуться в любую минуту.

— На какую цену, уважаемый? — спросил старик, поглаживая бороду.

— Не скуплюсь. Давай самое лучшее, чтоб душа радовалась. Чтоб всякая невеста носить за честь считала.

Армянин кивнул, шагнул к сундуку, что стоял под прилавком. Звякнул тяжелым замком, поднял крышку. Достал бархатный свёрток и развернул на прилавке.

На бархате, словно на черном поле, лежало шейное украшение — тонкое, ажурное, похожее на монисто, но не те громоздкие из серебряных монет и тяжеловесных подвесок, что носят бабы на Кавказе и Кубани. Это было иное: тончайшие серебряные нити искусно переплетались меж собой, словно паутинка, и держали жемчужины — ровные, одна к одной, сияющие тёплым, перламутровым отсветом. Свет играл на них, переливался, будто луна в речной воде.

Лука замер, словно громом поражённый. Злость, что ещё миг назад кипела в груди и застилала глаза красной пеленой, вдруг схлынула, оставив лишь горькую досаду — на себя, на бабью глупую брехню, на эту жизнь, что не баловала его лаской. Он смотрел на украшение, и казалось, жемчужины дышали.

Торговец, старый армянин, незаметно перевёл дух, заметив, как переменился парень: из зверя, готового рвать, стал будто ребёнок, увидевший чудо.

— Беру, — выдохнул Лука, и голос его окреп. — Моё.

— Оно дорогое, уважаемый, — осторожно сказал армянин, прикидывая, сколько можно запросить, да чтоб не спугнуть. — Сто рублей бумагой. Или сорок серебром.

Лука хмыкнул, прищурил глаз, и на губах его заиграла хитрая усмешка — уже знакомая старику по многим торгам.

— Ну это ты, уважаемый, загнул, — протянул Лука, поигрывая кошельком. — Золотом-то, османским, во что оценишь? Старой чеканки?

Армянин задумчиво погладил седую бороду, прикидывая, сколько в том кошельке звону.

— Пять золотых, — сказал он твёрдо.

— Три, — отрезал Лука, и в голосе зазвенела казацкая упертость.

Торговались они азартно, с душой и притворными обидами. Армянин хватался за сердце, охал, причитал, что разорит его добрый молодец. Лука в ответ только усмехался, пересыпал в ладони монеты и не уступал ни на шаг.

Наконец ударили по рукам. Сошлись на трёх золотых старой чеканки и пяти серебряных рублях. Лука отсчитал монеты, тяжёлые, с потемневшей патиной, положил на прилавок и аккуратно завернул украшение в бархат — бережно, будто дитя малое.

— В добрый час, — поклонился армянин. — Чтоб той, кто носить станет, счастье принесло.

Лука кивнул, спрятал свёрток за пазуху и вышел из лавки уже совсем другой, успокоенный, будто грозу внутри себя унял.

Он вернулся к телеге Кустова. Фрол, завидя его, насторожился, подвинулся — заслонил собой жену с дочкой, будто чуял беду. Глаза у казака были виноватые: знал, что жёнка сболтнула лишнее, и стыдно ему было, да слова назад не воротишь.

— Чего тебе? — буркнул Кустов, но голос дрогнул.

— Дядька Фрол, — Лука остановился. — Слышал я, что к Полине вашей посватался Грицай Поляков? Сын Григория Полякова, из Романовки?

Кустов нахмурился, подозрительно сощурился.

— А тебе с того какой интерес, Лукашка? Ты вроде не сродни им.

— Да никакого, дядька Фрол, — усмехнулся Лука. — Хочу я Полине подарок от себя преподнести. На добрую память. Без обиды и без корысти.

Он достал из-за пазухи бархатный свёрток, развернул его перед Полиной и её матерью. Жемчужины сверкнули на солнце — мягко, тепло, будто звёздочки упали на бархат.

Бабы ахнули разом, прижав руки к грудям, будто не верили своим глазам. Полина глядела на украшение, раскрыв рот, и в глазах у неё заблестели слёзы.

— Божечки… — прошептала она, зажимая рот ладонью. — Красота-то какая… Лука, да ты што?.. С ума сошёл? Такое добро — и мне?

— Тебе, Полинка, — сказал Лука просто, и голос его был спокойный. — Не сомневайся. Тебе. На счастье. От всей души.

Он помолчал, перевёл дух и добавил, усмехнувшись:

— А то, что Грицай твой убогий да на голову слегка пристукнутый — так то не беда. Зато хорошего казацкого роду, корни крепкие. Так что не пропадёшь с ним, Полинка. Носи подарок мой и вспоминай обо мне иногда — без зла, с добром.

Полина, сжимая в ладонях бархат с жемчугами, не могла вымолвить ни слова — только кивала, смаргивая слёзы.

Лука повернулся к Кустову, тряхнул головой.

— Прощевай, дядька Фрол.

— И ты, Лука, — вздохнул Кустов и положил руку ему на плечо. — Ты не серчай на меня. А бабы… они бабы и есть. Язык без костей и ума крошка.

— Прощевай, — Лука не оборачиваясь, зашагал к выходу.

На душе было светло, тепло, будто летнее солнце за плечами. Он шёл и думал: деньги — что песок, утекли меж пальцев. А доброе дело — оно на всю жизнь. И жемчужины эти, глядишь, Полинке память оставят, а ему самому — лёгкость на сердце.