Охотник. Лавка - Гоблин MeXXanik

— Доброе утро, — произнёс я и сел за стол. Девушка покосилась на висевшие на стене часы:

— День, — поправила она меня и сделала глоток.

— Не придирайся, — буркнул я, и она улыбнулась:

— Как плечо? — уточнила она.

— На месте, — ответил я и пошевелил рукой. — Даже не болит почти.

На краю стола лежала свежая газета. Я сразу заметил крупный заголовок на первой странице: «Пропавшие дети найдены живыми».

— Быстро, — произнёс я.

— Смутень принёс.

— Украл?

— Купил, — возмущённо каркнул знакомый голос.

Я обернулся. Ворон сидел на подоконнике и с интересом наблюдал за нами.

— На какие деньги? — уточнил я.

— Это уже мелочи, — уклончиво ответил фамильяр.

Я решил не уточнять, взял газету со стола и развернул нужную страницу. Подробностей журналисты пока знали немного. Только что одиннадцать детей обнаружены в Корабельном районе, все доставлены в лечебницы, состояние нескольких оценивалось как тяжёлое, но непосредственной угрозы жизни не было. Отдельно упоминались двое неизвестных граждан, обнаруживших детей в старых подземных коммуникациях. Имена не назывались.

— Уже читала? — уточнил я у травницы.

Она кивнула и отпила чай. На этом разговор закончился. Иногда хорошим новостям дополнительные слова действительно не требовались.

* * *

В лавку мы приехали уже после двух часов. И у входа нас встретило несколько недовольных покупателей. Пришлось выслушать несколько замечаний по поводу того, что приличные люди в это время давно работают, принести из подсобки нужную банку и только после этого окончательно открыть двери.

Впрочем, уже через полчаса всё вернулось к привычной жизни. Агафья заняла место за стойкой, я проверил оставленные вчера заготовки и взялся за укрепляющий отвар, которого оставалось меньше десятка бутылочек. Смутень устроился на любимой полке возле окна и исчез. Но, судя по всему, фамильяр намеревался провести день исключительно в качестве наблюдателя. Я жестом указал, что слежу за ним, и направился в лабораторию. Закрыл за собой дверь и принялся за работу. После ночных катакомб, мороков и обвалов обычный запах сушёных трав, воска и нагретой воды действовал неожиданно успокаивающе. Я даже поймал себя на мысли, что мне приятно слышать негромкие разговоры покупателей и звяканье колокольчика над дверью.

Вот только забыть о событиях минувшей ночи нам всё равно не дали. И вскоре я услышал голоса в общем зале. Сперва я не придал этому значения, может быть, покупатели жалуются травнице.

— Там это… про детей рассказывают, — послышался рядом тихий голос Смутеня. — Тебе будет интересно.

Я оторвался от работы, вытер руки и выглянул из подсобки.

В зале уже собралось несколько человек. Агафья же разговаривала с пожилым мужчиной, которого я знал, хоть и смутно. Время от времени он заходил к нам за средством от кашля.

— Одиннадцать детей, представляете? — вздохнул посетитель, обращаясь к Агафье. — Я утром сначала решил, что газетчики опять напридумывали, а потом у нас дворник от жандармов пришёл. Говорит, правда.

Агафья едва заметно покосилась в мою сторону, и я вышел из подсобки.

— Так ведь не просто нашли, — продолжил мужчина. — Говорят, они под землёй сидели.

— В старом приюте Святой Марии, — уверенно сообщила женщина.

Агафья удивленно подняла бровь:

— Его же давно нет.

— Здания нет, а подвалы остались, — подтвердила дама. — Моя соседка сказала, что племянник у неё в Корабельном участке жандармом служит. Их ночью всех подняли. Половина района на ногах стояла.

— Теперь весь город будет стоять, — заметил пожилой мужчина. — Столько детей пропало.

— А вы что-нибудь знаете про этот приют? — неожиданно спросила Агафья.

— Немного, — ответил он. — Но так, на уровне баек.

К стойке подтянулись ещё двое клиентов. Похоже, работа на ближайшие несколько минут всё равно отменялась.

— А расскажете? — уточнила одна из женщин, и мужчина вздохнул:

— Ладно, — понизив голос, начал он. — Но в этой истории будет много домыслов. Когда-то это был обычный городской приют для сирот и малолетних детей. А потом ночью случился пожар. По официальной версии, началось всё в хозяйственной части из-за неисправной печи. Огонь быстро перекинулся на остальные помещения, а пожарные прибыли поздно. Погибло больше двадцати детей и несколько работников.

В лавке стало заметно тише.

— Творец, — пробормотала стоявшая возле стойки женщина.

— Несколько детей тогда так и не нашли, — продолжил мужчина. — Как и одну из воспитательниц. После пожара была комиссия, но довольно быстро всё списали на неисправность отопления. Приют закрыли, остатки здания через некоторое время снесли. Только фундамент и часть подвалов так и остались под землёй.

Он замолчал, а затем добавил:

— Только вот мало кто в районе верит, что пожар сам по себе начался. Говорят, в приюте кикимора водилась. Вот она и устроила все.

— Кикимора? — ахнула женщина, и мужчина кивнул:

— У нас в детстве этой историей всех пугали. Правда, каждый рассказывал по-своему. Моя бабка говорила, что ещё до пожара дети начали видеть возле приюта какую-то высокую, худую женщину в сером платье. Воспитательницы вроде такой у них не было, но ребятишки называли её няней. Говорили, что она приходила по вечерам, стояла у ограды и разговаривала с младшими.

Я невольно переглянулся с Агафьей. Та ничего не сказала, только чуть сильнее сжала мою лежавшую на стойке ладонь.

— А потом случился пожар. И вот после него всё окончательно смешалось. Кто говорил, что та самая женщина была одной из воспитательниц и погибла вместе с детьми. Кто утверждал, будто настоящая воспитательница вообще пропала, а в подвалах потом поселилось что-то другое и стало ходить с её лицом.

— Кикимора? — уточнила женщина.

— Так её потом и прозвали. Корабельная кикимора или приютская. Хотя какая она на самом деле кикимора один Творец знает. Народ же любит всему название придумывать.

Мужчина усмехнулся, но уже без прежней весёлости и продолжил:

— Говорили, будто по ночам возле развалин видели женщину в сером. Иногда одну, а порой рядом с ней стояли босые бледные дети в старой приютской одежде. Стоят себе возле ограды и смотрят на дорогу. А подойдёшь ближе и никого.

— Жуть какая, — поёжилась молодая покупательница.

— Это ещё ничего, — заметил мужчина. — Самое нехорошее было про голоса.