Судьба, начертанная кровью - Даниэль Л. Дженсен

дерзости. Боги уже сочли нужным искалечить мне руку. Что помешает им забрать еще пару-тройку пальцев на ногах, чтобы получше испытать мою волю и, таким образом, ценность? Я представила, как буду выглядеть, когда Скаланд наконец обретет долгожданного конунга, – в шрамах, сгорбленная, лишенная частей тела, – и в глазах защипало. Словно инструмент, которым работали, пока лезвие не затупилось и рукоять не сломалась, а потом забросили куда-нибудь догнивать.

В голове замелькали образы. Вот я достигла всего, что боги мне уготовили, и вот я забыта, съежилась в дальнем углу великого чертога конунга. Старая, изнуренная. Среди людей, но одинокая. По щеке скатилась слеза, и я не потрудилась ее смахнуть.

Я как сквозь туман слышала, что Бьорн переговаривается с Бодиль. Смутно чувствовала, что кто-то из них взял меня за руку и повел за полотнище, натянутое между парой деревьев для защиты от ветра. Со спины сняли щит, и меня опустили на землю.

Последние крохи света исчезли, густые тучи скрыли луну и звезды, мир утонул во мраке. И у меня перед глазами остались лишь видения.

Хватит, беззвучно взывала я, умоляя разум прекратить эту пытку, но с тем же успехом могла бы плеваться против ветра. Тело налилось тяжестью, даже дрожь ушла, словно силы на нее кончились. Каждый вдох давался неимоверным усилием воли.

– Фрея?

Я слышала, как Бьорн зовет меня по имени, но голос звучал издалека, словно нас разделила пропасть, что становилась шире с каждым натужным ударом сердца.

– Фрея, как ты? Фрея? Фрея, посмотри на меня!

Мышцы шеи не слушались, боль пронзила все тело, когда я все же повернулась.

– Я…

Во рту пересохло. Так пересохло, что язык не ворочался.

Бьорн выругался, и с меня сдернули тяжелый плащ. Холод вгрызся в плечи, я было захныкала, но меня переложили и окутали теплом. Осознав, что это объятия Бьорна, я попыталась отстраниться, но его хватка на моей талии была железной. А когда он укрыл нас плащом, желание сопротивляться и вовсе улетучились.

– Займись ногами, – сказал он.

Бодиль сдвинула их, стянула вымерзшие сапоги и обмотки, а потом изумленно ахнула:

– Да они ледяные!

Судя по давлению, я догадалась, что мои ступни оказались у Бодиль под мышками, но больше ничего не почувствовала.

– Пальцы…

– Переживут, – обдал мое ухо дыханием Бьорн. – В твоих жилах течет кровь богини.

Частый стук его сердца за моей спиной противоречил словам и выдавал тревогу, но меня не наполнил страх. Я погружалась в полузабытье, звуки и ощущения то появлялись, то снова исчезали.

«Вот и все? – рассеянно подумала я. – Не героическая гибель в бою, а смерть от холода на склоне горы?»

– Да не гора это, Огнерожденная.

Я улыбнулась, не совсем понимая, действительно ли Бьорн заговорил или у меня воображение разыгралось.

– На этом холме ты готов умереть?

– Не смешно.

Бьорн крепче сжал пальцы, и на меня нахлынуло внезапное сожаление. Что мне и не довелось раствориться в его прикосновении, вкусить его, ощутить внутри себя.

– Ну, немного смешно, – прошептала я, иначе бы просто расплакалась.

А потом я провалилась во мрак. Я плыла в теплом омуте черноты, а он утягивал меня все глубже и глубже. Я смутно слышала, как Бьорн зовет меня по имени, но не могла пошевелиться и всплыть. Да и не хотела, наверное.

Возвращение сулило боль, скорбь и одиночество. Зачем ради них бороться?

– Твой конец еще не настал, дочь, – ответил мягкий голос. – Ты должна сражаться дальше – ради них.

– Но я не хочу, – возразила я, не понимая, правда это или ложь. – Не хочу возвращаться.

– Ты должна, – прорычал другой голос, жесткий, нетерпеливый. – Ради себя самой.

Чьи-то руки надавили мне на спину, выталкивая из темных вод. Я отчаянно рвалась обратно вниз, но не могла выскользнуть из их хватки. Они поднимали меня все выше и выше, и чем ближе становилась поверхность, тем боль сильнее жгла тело.

– Нет! – застонала я, когда жжение стало невыносимым. – Больно!

– Значит, ты жива. – Голоса слились в один, а я судорожно глотнула воздуха и закричала.

Глава 26

Ноги свело мучительно болью, словно я прижала ступни к топору Бьорна и кожа плавилась. Я пронзительно вопила на одной ноте, пытаясь отдернуть их от огня, но кто-то схватил их и удержал.

– Хватит! – взмолилась я сквозь рыдания. – Мне больно!

– Знаю, что больно, но это хорошо. – Бьорн крепко прижал меня к своей груди, его колючий подбородок царапнул мне щеку. – Значит, ступни отогреваются.

– Слишком горячо! – По лицу ручьями потекли слезы и сопли, и я завизжала, потому что никто не слушал, а мне, о боги, как мне было больно. – Жжется! Вытащи меня из огня!

– Нет там огня, девица, – сказал кто-то. – Только подмышки Бодиль. Вреда никакого, разве что воняют.

– Сам смердишь, как скотина последняя, – отбрила Бодиль, и отовсюду послышались смешки.

Нас окружали воины Хальсара, поняла я. Это они держали мои ноги, они загораживали от ветра. Защищали меня, хотя вообще-то должно быть наоборот.

Меня вдруг охватил необъяснимый страх, что боги накажут их за такой проступок. Я же должна выстоять одна, преодолевать испытания одна. Быть одна.

И страх этот, видимо, вырвался наружу словами, потому что все разом умолкли. Остался только вой ветра. А затем подал голос старый воин:

– Боги такого не говорили, девочка. Я был там, когда Сага изрекла пророчество, и я видел, как ты принесла жертву во Фьялльтиндре и явились сами боги. О том, что ты должна делать что-либо в одиночку, не сказано ни слова.

Я стиснула зубы, ожидая, что вот-вот раздастся голос Снорри, отрежет, мол, ничего подобного. Однако ярл или промолчал, или не услышал.

– Ты никогда не одна, – произнес Бьорн так тихо, чтобы никто, кроме меня, не уловил за воем ветра и моими рыданиями. – Я буду за твоей спиной, пока не переступлю порог Вальхаллы, Огнерожденная, хочешь ты того или нет.

Сердце сжалось, и, окутанная тьмой, я позволила себе уткнуться Бьорну в грудь и поддаться боли. Рыдать и кричать, пока чувствительность огнем прожигала путь обратно в ступни и кисти, но не потому, что я не могла вынести боль, а потому, что мне нужно было выплеснуть ее наружу. Бьорн прижимал меня к себе, гладил по волосам, и уверенность, что он никуда не уйдет, рушила все преграды, которые я возвела вокруг сердца, пока изнеможение не унесло меня в сон.

Я проснулась, и боль от обморожения мгновенно напомнила, где я. И хорошо, потому что вокруг меня была кромешная тьма.

И чьи-то объятия.