Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

За столом сидела вся императорская семья. Александра Федоровна, бледная, но спокойная. Цесаревна Ольга в своей строгой гимнастерке. Притихшие Татьяна, Мария и Анастасия. И четырнадцатилетний Алексей, в матроске, с любопытством разглядывающий необычную компанию.

А компания действительно была немыслимой для любого другого дня.

Напротив монархов, сбившись на краешках стульев, сидели люди из прислуги. Доктор Евгений Боткин, сохранивший интеллигентное достоинство, задумчиво протирал очки. Горничная Анна Демидова нервно теребила край передника, опуская глаза всякий раз, когда взгляд Царя скользил по ее лицу. Рядом с ней, вытянувшись по струнке даже сидя, замер камердинер Алоизий Трупп.

Но самым перепуганным выглядел повар Иван Харитонов. Полчаса назад дежурный офицер выдернул его прямо с кухни, приказав немедленно явиться в покои Государя. Харитонов сидел ни жив ни мертв, судорожно сжимая на коленях белоснежный поварской колпак. В его голове проносились самые страшные мысли: отравил? Недосолил? Отправят в Сибирь или сразу в Петропавловку? В новой Империи Порядка с провинившимися не церемонились.

Николай сидел во главе стола. На нем была простаякосоворотка с погонами полковника и одинокий орден на груди. Он молчал, глядя на старинные напольные часы в углу гостиной.

Медная стрелка неумолимо приближалась к полуночи.

В голове Николая бился пульс другой, стертой реальности. Именно в эту ночь, шестнадцатого июля 1918, там, в уральском подвале Ипатьевского дома, комендант Юровский должен был разбудить их, приказать спуститься вниз под предлогом переезда, и начать зачитывать свой кровавый приговор. Царь помнил это так ясно, словно запах кордита и известковой пыли все еще стоял в его легких. Он смотрел на Демидову — в том, не случившемся будущем, она будет отбиваться от штыков подушкой, набитой бриллиантами, истошно крича в пороховом дыму. Он смотрел на Боткина, на Труппа, на Харитонова — верных слуг, которые разделят с его семьей мученическую смерть просто потому, что не пожелали их предать.

Стрелка часов дрогнула и, издав мелодичный звон, пробила полночь. Наступило 17 июля.

Смерть прошла мимо. Подвал Ипатьевского дома остался лишь фантомом, а Юровский и Голощекин давно сгнили в безымянной яме.

Николай медленно выдохнул. Невыносимая, свинцовая тяжесть, месяцами давившая на его сердце, вдруг исчезла, растворившись в уютном гудении самовара.

Он обвел всех присутствующих спокойным и уверенным взглядом. Впервые за долгие, страшные месяцы кровавой диктатуры и ледяного расчета лицо Императора смягчилось. Он вдруг улыбнулся — открыто, искренне, с невероятным, глубоким облегчением человека, который выиграл партию у самой Судьбы.

— Вы, наверное, удивлены, Иван Михайлович, — мягко обратился Николай к бледному повару, который от звука своего имени едва не выронил колпак. — И вы, Анна Степановна, и вы, Алоизий Егорович. Я позвал вас сегодня за этот стол не просто так.

Царь встал. Александра Федоровна, чувствуя настроение мужа, тоже тихо поднялась со своего места, а за ней и дети. Слуги вскочили, не смея поднять глаз.

— Есть ночи, когда титулы, короны и должности не значат ничего. Ночи, когда перед Богом остаются только люди, — негромко произнес Николай. — Вы — не просто наша прислуга. Вы — наша семья. Вы остались с нами в самые темные дни, когда империя рушилась, и никто не знал, доживем ли мы до утра. Я никогда этого не забуду.

Царь перекрестился на темную икону Спасителя в углу комнаты.

— С сегодняшнего дня старая эпоха окончательно мертва, а мы — живы. И мы будем жить долго, — Николай снова тепло улыбнулся, глядя на своих растерянных, но преданных людей. — Давайте просто помолимся, дамы и господа. Поблагодарим Господа за то, что он отвел от нашего дома тьму.

В тихой гостиной, под мирный шум закипающего самовара, зазвучали слова искренней молитвы. За окном занимался рассвет семнадцатого июля — первого дня новой, отвоеванной у небытия жизни.

Глава 50

глава 50.Родная кровь

17 июля 1918 года, 11 часов утра. Александровский дворец, Царское Село.

Утро первого дня новой эпохи выдалось ослепительно ясным. Солнечные лучи заливали Малую гостиную, играя на позолоте картинных рам и полированном дереве мебели. Николай стоял у окна, глядя на ровные шеренги сибирских стрелков, сменявших караул у дворцовых ворот. В душе царил непривычный, почти забытый покой. Смерть, назначенная на эту ночь, отступила.

Позади скрипнула дверь. В гостиную вошла вдовствующая императрица Мария Федоровна.

Мать Царя, вывезенная из беспокойного Киева еще прошлой осенью под надежной охраной ведомства Зубатова, сильно сдала за этот год. Ее некогда гордая, по-королевски прямая спина ссутулилась. Жестокие чистки, аресты великих князей, лишение родственников титулов и содержания — все это пугало старую императрицу. Она не узнавала своего старшего сына, превратившегося из вежливого, мягкого Ники в стального диктатора.

Она опустилась в кресло, нервно сминая в тонких пальцах батистовый платок.

— Ники, я не понимаю тебя, — голос Марии Федоровны дрогнул, в нем слышались и мольба, и упрек. — Я молчала, когда ты лишил титулов Константиновичей и Николаевичей. Я смирилась с тем, что ты изменил закон о престолонаследии в пользу Ольги… Но Мишенька! Прошу тебя, выпусти его из-под домашнего ареста. Это ведь твой родной брат!

Николай медленно отвернулся от окна. В его памяти мгновенно всплыли картины мартовских дней прошлого года. Гатчина. Великий князь Михаил Александрович, нацепивший на шинель красный бант. Его переговоры с Родзянко и Керенским. Его жалкий, трусливый отказ от престола в пользу Учредительного собрания, который едва не поставил крест на всей династии и бросил страну в пропасть.

Лицо Царя окаменело.

— Михаил участвовал в заговоре, мама, — сухо, без тени эмоций ответил Николай, подходя к столу. — И в февральском, когда интриговал с Думой, и в весеннем, когда либералы надеялись сделать его конституционной марионеткой. У контрразведки есть все доказательства. Его переписка, показания арестованных земцев.

— Ники, помилосердствуй! — Мария Федоровна всплеснула руками. — Он не замышлял зла! Он просто запутался, он всегда был таким доверчивым…

— Доверчивость на ступенях трона обходится стране в миллионы жизней, — отрезал Император. Его голос прозвучал как удар хлыста. — То, что он жив — это уже мое величайшее милосердие. По законам Армии Порядка за государственную измену в военное время полагается расстрел. Я сохранил ему жизнь. Но простить не могу. Пусть посидит под замком в своем особняке. Пусть подумает о своем предательстве. У него есть время, книги и тишина.

Мария Федоровна закрыла лицо руками.