Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

столом, нервно протирая платком пенсне. Старый столыпинский министр, убежденный консерватор, чувствовал себя так, словно собственными руками подкладывал динамит под фундамент Империи.

Николай подошел к столу, взял один из плакатов и вслух, с ледяной отчетливостью, зачитал заголовок:

— «Манифест о Земле и Труде. О полной национализации частных владений и передаче их трудящемуся крестьянству».

Царь поднял глаза на Кривошеина. — Сколько копий отпечатано, Александр Васильевич?

— Пять миллионов экземпляров, Ваше Императорское Величество, — глухо ответил Кривошеин. — Завтра утром военные эшелоны начнут развозить их по всем губерниям. Телеграф разошлет текст во все волостные правления. Но… Государь, простите старого слугу, я обязан высказать свои опасения. Это ведь программа эсеров. Вы одним росчерком пера уничтожаете частную собственность на землю. Дворянство, крупные землевладельцы, помещики… Они потеряют всё. Это основа, на которой двести лет стоял трон Романовых!

Николай бросил плакат на стол. Его лицо оставалось непроницаемым и жестким, словно высеченным из камня.

— Трон Романовых, Александр Васильевич, в марте прошлого года едва не рухнул в выгребную яму истории именно потому, что опирался на эту гнилую основу, — сухо, без тени эмоций ответил Император. — Дворянство предало меня. Они играли в оппозицию, клянчили кредиты в Дворянском банке, проматывали имения в Париже и кричали о свободе в Думе. Они не защитили государство, когда пришло время. С сегодняшнего дня государство не защищает их привилегии.

Царь прошелся по кабинету, заложив руки за спину. — Россия — крестьянская страна. Восемьдесят процентов населения — это мужик с сохой. И этот мужик три года сидел в окопах, гнил заживо, пока помещики наживались на военных поставках. Если мы не дадим мужику землю сейчас — он возьмет ее сам, с вилами и топорами. И тогда начнется пугачевщина, в которой сгорит всё. Я выбиваю почву из-под ног социалистов. Я осуществляю их главную мечту, но делаю это руками самодержавия.

Кривошеин тяжело вздохнул, понимая, что решение окончательное. — Крестьяне получают землю в частную собственность?

— Нет, — отрезал Николай. — Никакой частной собственности на пашню больше не существует. Вся земля Империи объявляется национальным достоянием. Она передается крестьянам в бесплатное, пожизненное и наследуемое пользование. Ее нельзя продать. Ее нельзя заложить в банк. Ее нельзя проиграть в карты. Мужик получает право трудиться на ней и кормить свою семью, пока он живет на этой земле.

Николай остановился напротив министра земледелия. — И за это право крестьянин обязан платить государству. Не бумажными деньгами, которые сейчас обесцениваются с каждым днем. Он будет платить продовольственным налогом. Тридцать процентов от урожая — в закрома Империи, по твердым расценкам. Остальное — его личное. Пусть продает излишки, пусть богатеет трудом. Но казна, армия и рабочие на Урале должны быть накормлены железно.

— А помещики? — тихо спросил Кривошеин. — Они не отдадут угодья добровольно. Начнутся протесты, обращения в суды.

— Судов по земельным спорам не будет. Любое сопротивление национализации приравнивается к саботажу военного времени, — спокойно, как о решенном математическом уравнении, сказал Царь. — Для тех, кто смирится, у нас есть компенсация. Но о ней мы поговорим позже. Развозите Манифест, Александр Васильевич. Империя меняет кожу.

28 апреля 1918 года. Село Никольское, Тамбовская губерния.

На сельской площади, перед зданием волостного правления, гудела толпа. Собралось почитай всё село — мужики, бабы, старики. Многие — в потертых армейских шинелях, недавние демобилизованные фронтовики. В воздухе висело тяжелое, настороженное ожидание.

Еще неделю назад по округе бродили мутные слухи, а по ночам полыхали отдаленные зарева — это радикалы и местные банды жгли пустующие дворянские усадьбы. Губерния стояла на пороге большого крестьянского бунта.

Тишину разорвал рокот мотора. На площадь, разбрасывая весеннюю грязь тяжелыми колесами, въехал армейский грузовик «Остин». За ним рысью выкатила полусотня казаков в черных бурках. Казаки мгновенно, без суеты оцепили площадь, положив руки на приклады карабинов.

Из грузовика на дощатое крыльцо правления спрыгнул высокий офицер в форме военного комиссара. За его спиной маячили несколько крепких сибирских стрелков с пулеметами.

Комиссар — капитан-фронтовик с изрубленным шрамом лицом — не стал здороваться. Он вытащил из планшета красный плакат с императорским гербом.

— Слушай волю Государя Императора! — гаркнул он командирским басом, перекрывая гул толпы. — Манифест Правительства Порядка!

Площадь замерла. Мужики поснимали шапки.

— «Именем Российской Империи, в целях спасения Отечества и обеспечения хлебом Армии и народа, повелеваю… Статья первая. Право частной собственности на землю отменяется навсегда! Все помещичьи, удельные, монастырские и церковные земли конфискуются без выкупа!»

В толпе кто-то ахнул. Тишина стала звенящей.

— «Статья вторая. Вся земля переходит во всенародное достояние и передается в бесплатное пользование тем, кто ее обрабатывает своим трудом. Распределение земли по едокам поручается волостным земельным комитетам под контролем военных комиссаров…»

— Слава тебе, Господи! — вдруг истошно, навзрыд закричала какая-то баба в задних рядах, падая на колени прямо в весеннюю жижу. — Дал Царь-батюшка!

По толпе прокатился глухой, звериный рев облегчения. Мужики крестились, фронтовики хмуро переглядывались, не веря своим ушам. Двести лет их предки мечтали об этом дне, задыхаясь от малоземелья. И вот, Царь, которого они привыкли бояться, дал им всё одним ударом.

— Отставить гвалт! — рявкнул комиссар, и сибиряки за его спиной лязгнули затворами. Толпа мгновенно умолкла.

— Земля — ваша. Бесплатно и навечно, — жестко продолжил капитан. — Но Государь ничего не дает даром! Налог на землю — тридцать пудов с каждой сотни собранного хлеба! Сдавать на государственные элеваторы по твердой цене! Хлеб нужен заводам, которые куют для вас плуги и косы. А теперь слушайте самое главное.

Комиссар обвел толпу холодным, тяжелым взглядом.

— Любой, кто утаит зерно от сдачи, любой, кто попытается спекулировать хлебом на черном рынке — объявляется врагом народа. Наказание — полная конфискация надела, изъятие скота и десять лет каторжных работ на угольных шахтах Сибири. Для зачинщиков бунтов — расстрел на месте. Закон Порядка скор. Всем всё ясно?

С крыльца волостного правления, протискиваясь вперед, шагнул местный купец-перекупщик и ростовщик Захаркин. Лицо его было красным от возмущения, борода тряслась.

— Ваше благородие! Да что же это деется⁈ — завопил он. — Это грабеж! У меня триста десятин купленной пашни! Я за нее золотом в банк платил! Это мое, законное! Я буду в суд подавать, я до Петрограда дойду! Вы не имеете права мужикам мое добро раздавать!

Комиссар даже не поменял позы. Он посмотрел на купца, как на пустое место.

— Вашей земли больше