Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

стороны Цюрихского озера. Башенные часы Гроссмюнстера глухо и равнодушно пробили одиннадцать раз. Нейтральная, сытая Швейцария готовилась ко сну, отгородившись от истекающей кровью Европы Альпами и банковской тайной.

Но на втором этаже дома номер четырнадцать, в тесной комнате, пропахшей дешевым табаком, жженым кофе и застарелой тревогой, никто не спал.

Владимир Ильич Ульянов меряя шагами вытертый ковер от окна к двери и обратно. Его обычно энергичное, подвижное лицо осунулось, приобретя землистый оттенок. Рыжеватая бородка всклокочена, глаза воспалены от бессонницы. За столом, нервно комкая в руках свежий выпуск «Нюэ Цюрхер Цайтунг», сидел Григорий Зиновьев. В углу, у раскаленной печки-буржуйки, застыла бледная, похожая на тень Надежда Крупская.

Атмосфера в комнате напоминала склеп, в котором заживо замуровали людей, осознавших свою обреченность.

— Это политический тупик, батенька! — резко, с раздражением бросил Ленин, останавливаясь посреди комнаты и впиваясь взглядом в Зиновьева. — Вы понимаете, что произошло? Мы строили стратегию на неминуемом крахе самодержавия под тяжестью войны! Мы ждали, что Николай не решится на сепаратный мир из-за страха перед Антантой и собственными либералами. А он… он не просто вышел из войны. Он перевернул шахматную доску и начал бить нас по голове самой доской!

Зиновьев судорожно сглотнул. Его пухлое лицо блестело от пота, несмотря на сквозняки в комнате. — Ильич, они методично нас истребляют. Вчера в Берне нашли тело Плеханова. Инсульт, написали газеты. Какой к черту инсульт, если у него на шее след от укола⁈ Ганецкий убит в Стокгольме, Урицкий — здесь, в Женеве. Деньги от немцев больше не поступают. Берлин нас списал. Гофман прямо заявил Парвусу, что Германия не станет рисковать договором с новым русским правительством ради «кучки политических банкротов».

— Банкротов… — прошипел Ленин, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

Он подошел к столу и ударил ладонью по газете. В его гениальном, изворотливом уме, привыкшем анатомировать исторические процессы, укладывалась страшная, немыслимая картина. Царь, которого они все считали безвольной тряпкой, действовал с дьявольской, математической эффективностью.

— Николай украл нашу аграрную программу! — голос вождя сорвался на хрип. — Он дал крестьянам землю, но привязал ее к военной дисциплине и пайку! Он национализировал заводы, создав государственный капитализм, о котором мы только писали в статьях! Он уничтожил буржуазию физически, не оставив нам ни одного союзника для буржуазно-демократического этапа! На что нам теперь опираться? Рабочие получают по два фунта белого хлеба и сало за перевыполнение нормы. Мужик сжимает в кулаке царскую земельную грамоту. Пролетариат куплен пайком, а армия скована страхом. Революционная ситуация мертва!

— Надо уезжать, Володя, — тихо, не поднимая глаз от вязания, сказала Крупская. — В Америку. Или в Аргентину. Здесь нас всех перебьют поодиночке. Швейцарская полиция отворачивается, когда русские агенты ходят по нашим пятам.

— Уезжать… — Ленин горько усмехнулся. — Куда? Вы думаете, империя, которая смогла растоптать британскую разведку и поставить на колени своих генералов, не достанет нас в Нью-Йорке?

Он не успел договорить.

Снизу, со стороны парадной лестницы, раздался странный, сухой звук. Словно кто-то с силой разорвал плотный картон. Затем послышался тяжелый стук падающего тела.

Зиновьев вскочил, опрокинув стул. Его глаза расширились от животного ужаса. — Это внизу… Там дежурил Фриц, швейцарский товарищ…

Ленин бросился к окну, осторожно отодвинув край шторы. В густом тумане Шпигельграссе он не увидел ни патрульных, ни прохожих. Улица была абсолютно, неестественно пуста. Свет уличного фонаря выхватывал лишь две темные фигуры, стоящие на перекрестке в глухих пальто. Они перекрыли выходы.

— Они здесь, — совершенно спокойно, с ледяной ясностью осознания конца, произнес Ленин. Он повернулся к своим соратникам. — Никаких паник. У нас есть револьвер. Григорий, заблокируйте дверь комодом! Надя, в спальню!

Но дверь не пришлось блокировать. Старый, рассохшийся швейцарский замок просто вылетел с куском косяка от одного короткого, профессионального удара кованого сапога.

В комнату, не издав ни единого крика, ворвались трое. На них были неприметные гражданские костюмы, но двигались они со слаженностью фронтовой штурмовой группы. Никакой театральности, никаких речей или предъявления мандатов. Это была работа чистильщиков.

В руках вошедших тускло блеснули длинные, массивные стволы револьверов с навинченными цилиндрами глушителей.

Зиновьев, взвизгнув, попытался метнуться к окну. Сухой, кашляющий хлопок — и пуля крупного калибра снесла ему половину черепа, швырнув грузное тело на стол. Бумаги и газеты мгновенно окрасились багровым.

Второй агент, даже не замедлив шага, дважды выстрелил в сторону спальни, где мелькнула тень Крупской. Послышался короткий вскрик, звук падающего тела, и наступила тишина.

Ленин стоял у окна. Он не пытался бежать. Револьвер, о котором он говорил минуту назад, так и лежал в ящике стола — вождь мировой революции никогда не был боевиком. Он смотрел на людей, пришедших его убить, пытаясь разглядеть в их глазах классовую ненависть, сомнение или хотя бы тень эмоций.

Но там ничего не было. Только мертвый, ремесленный расчет.

Старший группы — майор Соколов, ветеран Брусиловского прорыва, переведенный в ведомство Зубатова, — остановился в двух шагах от Ленина и медленно поднял свой «Наган».

— Вы совершаете историческую ошибку, — голос Ленина был тверд, хотя скулы его дергались. — Вы — слепое орудие обреченного класса. Романовы могут отсрочить гибель империи, но они не остановят ход истории. Террор не решает противоречий капитала!

Соколов не опустил оружия. Его лицо, обветренное в окопах и лишенное всякого милосердия, оставалось абсолютно бесстрастным.

— История пишется свинцом и хлебом, господин Ульянов, а не вашими брошюрами, — ровным, бездушным тоном ответил офицер. — Пролетариат, о котором вы так печетесь, сейчас работает на Путиловском в три смены и ест казенное мясо. Государь дал им дело и пайку. А вы — просто паразит, который пытался заразить здоровый организм.

Ленин вскинул подбородок, готовый бросить в лицо палачу последнюю, хлесткую фразу, достойную страниц будущих учебников. Но Соколову не нужны были его последние слова. В новом, прагматичном мире Империи Порядка не было места для театральных сцен.

Майор дважды нажал на спусковой крючок. Две пули ударили Ленину в грудь, точно в сердце. Вождь качнулся, удивленно открыл рот, словно пытаясь глотнуть воздуха, и тяжело рухнул на дощатый пол, раскинув руки крестом.

Соколов подошел ближе и сделал контрольный выстрел в голову. Затем он повернулся к своим людям.

— Документы, шифры, дневники — в саквояж. Трупы не трогать. Пусть швейцарская полиция ломает голову. Нам нужно успеть на экспресс до Милана, пока они не очухались. Уходим.

Через пять минут в квартире на Шпигельграссе остался только запах сгоревшего