Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

их, вашбродие? — тихо спросил он. — Вроде тихо сидели, бунтов не поднимали. Контора-то у них мелкая была, уральские советы… В Москве и Петрограде куда крупнее птицы водились. А тут — бац, и ночью всех разом к стенке, да еще и приказ литерный.

Поручик равнодушно пожал плечами, пряча список в полевую сумку.

— Приказ с самого верха, унтер. Из канцелярии Его Величества, за личной подписью.

Офицер посмотрел на темнеющее небо сквозь верхушки сосен. Ему и самому было странно. Обычно контрразведка и ведомство Зубатова брали спекулянтов, казнокрадов или открытых мятежников. А здесь пришел прямой, категоричный приказ: найти именно этих тридцати человек, членов уральского комитета социалистов, включая какого-то фотографа Юровского и аптекаря Войкова, и ликвидировать без суда и следствия, тайно, в лесу под Екатеринбургом. Словно они представляли для империи какую-то мистическую, чудовищную угрозу, известную только одному Императору.

— Наше дело солдатское, — глухо добавил поручик. — Сказано в расход — значит, в расход. Землей заровняйте хорошенько и дерном прикройте, чтобы следов не было.Да,и хлоркой сверху, как доктор Боткин прописал.

Через час ров сровняли с землей. Колеса грузовика пробили глубокую колею в грязи, увозя жандармов обратно в Екатеринбург.

В Коптяковском лесу снова воцарилась тишина.

Где-то далеко, в Петрограде, в теплом кабинете Зимнего дворца Николай вычеркнул из своего личного блокнота имена тех, кто в другой, не случившейся реальности должен был спустить курки в подвале Ипатьевского дома. Круг замкнулся. Мертвецы будущего превратились в безымянный перегной, а машина стального государства продолжала свой неумолимый ход.

Глава 40

Глава 40. Снятая петля

Октябрь 1917 года. Петроград, Зимний дворец.

Николай стоял у рабочего стола. В руке он держал телеграфный бланк, только что принесенный дежурным адъютантом. Текст был предельно коротким. Из Екатеринбурга.

«Приказ исполнен. Все тридцать по списку. Полковник Журавлев».

Адъютант бесшумно вышел, плотно притворив за собой тяжелую дубовую дверь. Оставшись один, Николай опустился в кресло. Бумажка с телеграфным текстом казалась тяжелее чугуна. Он закрыл глаза и с силой потер виски, словно пытаясь выдавить из головы картины, которые выжигали его изнутри, не давая спать.

Возможно, теперь этот кошмар отступит. Тот самый, реалистичный до тошноты, в котором он раз за разом оказывался в тесном, полутемном подвале Ипатьевского дома. Запах штукатурки, кислой сырости, едкого кордита и горячей, пролитой крови. Грохот выстрелов, отскакивающих от каменных стен, мечущиеся в пороховом дыму силуэты. И последнее, что фиксировало его угасающее, пробитое пулей Юровского сознание: истошно визжащая женщина на залитом кровью полу, которую остервенело, с хрипом и матом, кололи штыками пьяные убийцы… Горничная Аликс… Демидова, кажется.

Николай глубоко, судорожно вздохнул и открыл глаза. Морок рассеялся. Кабинет Зимнего дворца был тих и спокоен.

Он помнил ту смерть. Он вернулся из нее в март семнадцатого года с ясным, ледяным пониманием того, что милосердие к врагам — это гибель не только для него, но и для всей страны. Теперь, когда Юровский, Свердлов, Голощекин и прочие уральские палачи гнили в безымянной яме под Екатеринбургом, петля времени была окончательно разорвана. Будущее, в котором его семью рвали на куски в подвале, мертво. Он убил это будущее своими руками.

После обеда Император, сменив повседневный сюртук на строгую полевую форму без единого ордена, прибыл на Марсово поле. Сегодня здесь проходил первый смотр подразделения новой формации, созданного по его личным лекалам.

Открытый черный «Руссо-Балт» плавно затормозил у края гигантского плаца. В ту же секунду от строя отделился всадник и галопом пустил коня навстречу автомобилю. Генерал Евкуров, осадив разгоряченного гнедого жеребца точно в трех шагах от царской машины, взметнул руку к козырьку фуражки.

— Полк к смотру готов, Ваше Императорское Величество! — гаркнул он так, что мощное эхо прокатилось над площадью, отражаясь от фасадов зданий.

Николай вышел из автомобиля. Перед ним, замерев в монолитном, каменном строю, стояли побатальонно его сибиряки. В них не было ничего от прежней, блестящей, но декоративной гвардии. Никакой мишуры, никаких плюмажей, лосин и расшитых золотом ментиков. Новая парадная форма была предельно функциональной — сурового стального оттенка, с высокими воротниками и широкими ремнями. Она подчеркивала стать и выправку солдат.

Это были ветераны. Люди, прошедшие через окопы и фильтрационные лагеря, отобранные контрразведкой поштучно. В их глазах не было ни страха, ни заискивания — только жесткая, фанатичная готовность выполнить любой приказ. Армия нового типа, выкованная для защиты нового государства.

Холодный балтийский ветер с силой рванул тяжелое шелковое полотнище над строем. Николай поднял взгляд. На знамени не было старых вензелей и многословных девизов. На строгом черном фоне горела вышитая золотом лаконичная надпись, ради которой Царь залил страну кровью:

«За Отечество и Порядок».

Глава 41

Глава 41. Новая кровь

Октябрь 1917 года. Александровский дворец, Царское Село.

За окнами дворца гулял сырой, пронизывающий осенний ветер, срывая с кленов последние желтые листья. В угловом кабинете было тихо, только мерно тикали напольные часы да потрескивали дрова в камине.

Ольга сидела в глубоком кресле, поджав под себя ноги. На ней была не строгая военная форма, которую она теперь носила на официальных приемах, а простое домашнее шерстяное платье. Ее волосы, остриженные весной после тифа, уже отрасли, превратившись в густую, непослушную волну, спадающую на лоб. В этот момент двадцатиоднолетняя наследница престола выглядела совсем девочкой — уставшей и немного испуганной.

Николай стоял у камина, заложив руки за спину. Он долго смотрел на танцующее пламя, прежде чем повернуться к дочери.

— Ты цесаревна и будущая императрица России, Ольга, — начал Царь спокойно, но с той непререкаемой тяжестью, от которой у министров холодело внутри. — Ты должна выйти замуж и родить наследников. А мне — внуков.

Ольга инстинктивно сжалась в кресле. Вся ее новая, вымученная годами войны и революции жесткость вдруг куда-то испарилась. Она подняла на отца большие, жалобные глаза, в которых блеснула детская растерянность.

— Должна? — тихо переспросила она.

— Да, это твой долг, — Николай ответил прямо, не пытаясь смягчить удар. — Армия Порядка, заводы, границы — всё это не будет стоить и ломаного гроша, если после меня империя снова провалится в династический кризис и анархию. Престол должен стоять на прочном фундаменте. Нужна кровь.

Ольга опустила глаза, нервно теребя складку платья. В ее памяти еще свежи были воспоминания о довоенных смотринах, о надменных европейских принцах, о бесконечных интригах двора, где браки заключались по строгим параграфам Готского альманаха.

— Принца? — голос девушки