Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

— Эвакуация больше походила на бегство. Адмирал Кемп не решился высаживать новые десанты в зону, зараженную химическими составами. Они бросили на берегу сотни тонн угля и списанное имущество. Север полностью под контролем Особой армии генерала Тимановского.

Министр перевернул страницу:

— При этом лондонская и парижская пресса бьется в истерике. Россию официально обвиняют в предательстве Антанты и всего славянского мира. Британский парламент заявляет, что мы нанесли удар в спину демократии.

— Болгарию мы тоже предали? — коротко, без тени эмоций усмехнулся Николай.

Он подошел к камину. Обвинения в «предательстве славянства» звучали из уст англичан, которые сами втравили сербов в бойню, а православная Болгария уже третий год воевала на стороне кайзера и австрийцев против той самой Антанты. Лицемерие бывших союзников Царя больше не раздражало — оно лишь подтверждало его правоту.

— Наши экспедиционные корпуса в Салониках и во Франции интернированы и разоружены, — продолжал министр, чуть понизив голос. — Французское командование окружило лагеря наших бригад в Ля-Куртин сенегальскими стрелками и артиллерией. Солдатам объявили, что они теперь — военнопленные. Дипломатические отношения с Англией, Францией и Италией прерваны. Послы покинули столицы.

— Передайте ноту через шведского посланника, — холодно распорядился Николай. — Россия требует немедленного возвращения своих солдат на родину через нейтральные порты. Если Париж и Лондон хотят использовать наших людей как рабов на рудниках — мы задержим и отправим в Сибирь всех британских и французских подданных, инженеров и коммерсантов, оставшихся на нашей территории. И мы национализируем предприятия принадлежащие британцам и французам.

Царь повернулся к министру:

— Что там в Италии?

— Австрийцы взломали фронт при поддержке немецких ударных дивизий, высвободившихся благодаря нашему перемирию. Прорыв при Капоретто катастрофический. Итальянская армия бежит, бросая артиллерию. Италия на грани краха, Государь. В Риме паника, правительство готовится к эвакуации.

Николай кивнул. Имперская геометрия работала безупречно. Пока Антанта и Центральные державы рвали друг другу глотки, истекая кровью на Изонцо и во Фландрии, Россия выходила из мясорубки, сжимая кулаки и копя силы.

— Обмен пленными? — отрывисто бросил Царь.

— По графику, Государь, — министр сверился с папкой. — Эшелоны из Германии и Австро-Венгрии идут через Минск и Барановичи. Мы принимаем до десяти тысяч наших солдат и офицеров в неделю. Отдаем немцам и австрийцам их пленных в той же пропорции.

— Поставки продовольствия в Германию?

— Мы соблюдаем условия Брестского трактата. Зерно с Дона и Кубани исправно отгружается в вагоны.

— А кайзер? — Николай впился тяжелым взглядом в дипломата.

— Пока нет проблем, Государь. Немецкая сторона педантично выполняет свою часть сделки. В обмен на хлеб мы получили из Рура тридцать эшелонов с новейшими токарными станками, оптикой и легированной сталью для заводов Путилова. Вильгельм слишком напуган американским вступлением в войну, чтобы нарушать договор с нами.

— Хорошо. Пусть кормят своих солдат нашим хлебом, чтобы те подороже продали свои жизни англосаксам, — Царь подошел к столу и посмотрел на списки, подготовленные Зубатовым. — Что с подбором кандидатов на дипломатические и торговые посты в нейтральных странах? Швеция, Швейцария, Испания.

Министр слегка замялся:

— Ваше Величество… Старый аппарат Министерства иностранных дел сильно поредел после весенних чисток. Большинство послов и атташе из аристократических фамилий подали в отставку, отказавшись присягать новому закону о престолонаследии. Кадровый голод…

— Мне не нужны в посольствах графы, умеющие только целовать ручки на приемах и пить шампанское за счет казны, — жестко отрезал Николай. — Дипломатия фраков закончилась. Наступает дипломатия стальных счетов и коммерческого шпионажа.

Царь придвинул к себе чистый бланк.

— Запрашивайте кандидатуры не у старых дипломатов. Обратитесь к инженерам, управляющим крупными банками и руководителям промышленных синдикатов. Назначайте торговыми атташе тех, кто умеет считать деньги, закупать технологии и вербовать нужных людей. Золото Антанты нам отрезали, кредитов в Лондоне больше не будет. Мы должны выкачивать чертежи, патенты и станки из нейтральных стран всеми возможными способами.

Николай поднял глаза на министра:

— И еще. Возвращающиеся из германского плена сотни тысяч солдат — это пороховая бочка. Они злы, измождены и отравлены вражеской пропагандой. Передайте Корнилову и Зубатову: ни один военнопленный не должен ехать домой без прохождения карантинно-фильтрационных лагерей. Больных лечить. Здоровых и благонадежных — на демобилизацию под присмотром. Агитаторов и тех, кто добровольно сдался в плен без ранения — отправлять в трудовые строительные армии. Мы не позволим занести в здоровую страну инфекцию разложения. Свободны, министр.

Когда двери за дипломатом закрылись, Николай остался один. За окном хлестал дождь. Огромный государственный механизм, из которого он вырвал ржавые шестеренки милосердия и сословных привилегий, работал с пугающим, безжалостным скрипом, превращая бывшую крестьянскую империю в стальную крепость. Одинокую. Неприступную. И смертельно опасную для любого, кто рискнет проверить ее на прочность.

Глава 39

Глава 39. Уральский финал

Сентябрь 1917 года. Коптяковский лес, неподалеку от Екатеринбурга.

Уральская осень вступала в свои права, окрашивая березы в ржавое золото и нагоняя с севера колючий, пробирающий до костей ветер. В глухом лесу, в нескольких верстах от старого Исетского тракта, пахло прелой хвоей, сырой землей и свежей кровью.

На краю глубокого, вырытого еще ночью рва у опушки молча курили жандармы в серых шинелях. Это были не те прежние, тыловые городовые с сытыми лицами. Это были люди нового набора генерала Зубатова — фронтовики, привыкшие к грязной и страшной работе.

На пожухлой траве, вытянувшись неровным рядом, лежали тридцать тел. Одежда на них была самая разная: от приличных костюмов-троек до потертых рабочих косовороток и студенческих тужурок. Руки у большинства были стянуты за спиной телеграфным проводом.

Молодой жандармский поручик, с поднятым воротником шинели, шагал вдоль ряда трупов, брезгливо переступая через лужи крови. В руках он держал планшет с отпечатанным на машинке расстрельным списком, присланным накануне спецсвязью из Петрограда.

Поручик сверялся со списком, вглядываясь в искаженные смертью лица.

— Юровский… Свердлов… Голощекин… — монотонно бормотал офицер, ставя карандашом галочки напротив фамилий.

— Это Войков, ваше благородие, — вклинился пожилой, усатый унтер, ткнув носком кованого сапога в труп молодого чернявого человека с разбитым в месиво пенсне. — Вон тот, с бородкой клинышком — Голощекин.

— Ага, — поручик сделал последнюю пометку и с сухим щелчком закрыл планшет. — Все тридцать здесь. Можно закапывать.

Жандармы, побросав окурки, неторопливо взялись за лопаты. Послышался глухой стук падающей земли.

Унтер поправил винтовку на ремне, посмотрел на сброшенные в ров тела и задумчиво почесал бровь.

— За что