Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

— Туркам переданы Эрзерум и Трапезунд. Мы отошли на довоенные позиции. Османская империя настолько обескровлена, что у них нет сил даже нормально занять оставленные нами территории. Кавказский фронт фактически ликвидирован, части перебрасываются на Дон и в промышленные центры для поддержания внутреннего порядка.

Николай удовлетворенно кивнул. Армия сбрасывала лишний жир, превращаясь из неповоротливого, митингующего чудовища в компактный, сытый и смертоносный механизм. Но Царя беспокоило другое. Сердцевина этого механизма.

— Что с переформированием гвардейских частей? — резко спросил Николай, подняв на министра тяжелый, не терпящий возражений взгляд.

Граф Келлер выпрямился, в его голосе зазвучала гордость старого кавалериста:

— Всё идет по плану, Ваше Величество. Новая Гвардия Порядка будет лучшей в мире. Они пополняются только проверенными людьми — георгиевскими кавалерами, пролившими кровь за Отечество. В гвардию не берут по призыву. Это только добровольцы, Государь. Элита армии.

Николай несколько секунд молчал. Затем он медленно покачал головой.

— Этого мало, — голос Царя прозвучал глухо и холодно.

Келлер недоуменно моргнул:

— Но Государь… Георгиевские кресты… Это герои, доказавшие свою храбрость под огнем…

— Храбрость под пулями не означает иммунитета от глупости и предательства, граф, — жестко перебил его Николай. — В феврале лейб-гвардии Волынский и Павловский полки тоже состояли из героев и георгиевских кавалеров. И именно они первыми подняли на штыки своих офицеров, наслушавшись уличных агитаторов. Одной солдатской доблести мне теперь недостаточно. Мне нужна абсолютная, фанатичная политическая чистота.

Царь оперся костяшками пальцев о стол:

— Ведомство Зубатова должно всех профильтровать.

Келлер нахмурился, его дворянская, армейская честь протестовала против того, чтобы жандармы копались в грязном белье фронтовых героев, но спорить с этим Императором было смертельно опасно.

— Каждый доброволец, — чеканил Николай, — от рядового до командира батальона, должен пройти проверку через контрразведку и Особый департамент МВД. Кто его родня? Чем занимался в марте семнадцатого? Что говорил в окопах? Если у него брат — земский болтун, или сам он хоть раз был замечен на солдатском митинге — гнать в шею из гвардии. Пусть служит в линейных частях.

Царь выпрямился:

— Новая Гвардия будет охранять не просто дворцы, Келлер. Она будет охранять государство от любых потрясений. Эти люди должны быть готовы по моему приказу стрелять в толпу, вешать бунтовщиков и сжигать гнезда измены, даже если там будут их вчерашние сослуживцы. Передайте списки кандидатов Зубатову сегодня же.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество, — глухо ответил Келлер, понимая, что армейская вольница закончилась навсегда. Наступала эпоха тотального контроля.

Глава 43

Глава43. Длинные руки Империи

Декабрь 1917 года выдался в Петрограде лютым, словно сама природа решила помочь молодому Государству Порядка выморозить из столицы остатки бунта. Ледяной ветер с Финского залива гнал по замерзшей Неве колючую снежную пыль, заметая следы недавних весенних потрясений. Город, закованный в жесткий корсет комендантского часа, нормированных пайков и круглосуточных военных патрулей, жил суровой, размеренной жизнью осажденной крепости. Впрочем, штурма изнутри здесь больше не ждали. Штурмовать было некому.

В массивном здании Министерства внутренних дел на Фонтанке, в кабинете с тяжелыми, плотно задернутыми бархатными портьерами, сидел Сергей Васильевич Зубатов. Министр внутренних дел Империи не любил яркого света. На его широком столе горела лишь настольная лампа под зеленым абажуром, выхватывая из полумрака кипы агентурных донесений, перехваченных шифровок и банковских выписок.

Зубатов поправил свои неизменные синие очки-консервы и посмотрел на огромную карту Европы, расстеленную на приставном столике.

Карта была усеяна булавками с красными и черными головками. Но обозначали они не линии окопов или армейские штабы. Это была незримая, ядовитая паутина — финансовые и связные каналы тех, кто десятилетиями сосал кровь империи из безопасного европейского далека. Политические эмигранты. Социалисты, анархисты, профессиональные революционеры. Те самые люди, которые в марте едва не столкнули Россию в пропасть, а теперь, сбежав за границу или отсиживаясь там с начала войны, надеялись переждать бурю и начать разрушение заново, опираясь на иностранные деньги.

В дверь негромко постучали. В кабинет вошел полковник Игнатьев — начальник новообразованного Особого заграничного департамента МВД. Высокий, сухой офицер с бледным, совершенно непроницаемым лицом, он не был ни жандармом старой школы, ни светским дипломатом. Бывший разведчик Генерального штаба, переведенный Зубатовым на контртеррористическую работу, он не знал ни жалости, ни сомнений.

— Докладывайте, полковник, — тихо произнес Зубатов, не отрывая взгляда от карты.

— Операция «Сквозняк» вступила в активную фазу, Сергей Васильевич, — Игнатьев подошел к столу и положил серую картонную папку без гербов. — Как мы и предполагали, после провала мартовского мятежа, закрытия границ и Брестского мира, заграничные центры радикалов впали в панику. Финансирование из Петрограда прервалось, экспроприации невозможны. Они пытаются выстроить новые каналы через нейтральные страны — Швецию и Швейцарию. Берут деньги у германского генерального штаба через банк «Ниа» в Стокгольме, и одновременно пытаются заигрывать с британскими спецслужбами, обещая им саботаж на наших военных заводах.

Зубатов тонко, презрительно усмехнулся.

— Они всегда брали у тех, кто платил. Идеология для них — это лишь удобная ширма, Игнатьев. Главное — это деньги, паспорта и логистика. Вы перерезали их артерии?

— Рубим под корень, — ровно ответил полковник. — Наши ликвидационные группы из числа офицеров фронтовой разведки и филеров уже десять дней работают в Европе. У них нет официального статуса, нет дипломатических паспортов и связи с нашими посольствами. В случае провала Империя от них откажется. Но у них есть четкий приказ Государя: государственная измена не имеет срока давности и не защищена границами иностранных держав.

Стокгольм, 12 декабря.

Свинцовое небо давило на узкие улицы Гамла Стана, старого района шведской столицы. Яков Фюрстенберг, известный в узких партийных кругах как Ганецкий, вышел из здания Стокгольмского частного банка, плотнее запахивая воротник дорогого каракулевого пальто. В его кожаном портфеле лежали векселя на двести тысяч крон — деньги, переведенные через подставную экспортную контору немецким Генштабом. Это была финансовая кровь, необходимая для подпитки загнанного в глубокое подполье большевистского ядра в России.

Ганецкий чувствовал себя в абсолютной безопасности. Швеция жестко соблюдала нейтралитет, местная полиция закрывала глаза на коммерческие дела политических эмигрантов, а русская императорская охранка, как он был искренне уверен, сейчас захлебывалась во внутренних чистках и не смела сунуть нос за границу.

Он свернул в безлюдный, занесенный снегом переулок, направляясь к конспиративной квартире, когда путь ему преградил рослый мужчина в морском бушлате и надвинутой на брови кепке. Ганецкий попытался обойти его, но сзади