Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

Глава 35

Глава 35. Отсечение ветвей

20 мая 1917 года, 11 часов 00 минут.

Петроград встретил императорский поезд мелким, моросящим балтийским дождем. Но это был уже другой город — не та бурлящая, митингующая и плюющая семечками клоака, из которой Николай выбивал дурь в марте.

Царь ехал по Невскому проспекту в открытом автомобиле и видел: порядок наведен. На перекрестках и у мостов, в узловых точках столицы, еще стояли военные патрули у пулеметных гнезд, обложенных мешками с песком. Но между ними город жил обычной, жестко регламентированной жизнью. По тротуарам спешили на службу служащие, шли обозы с дровами, звенели трамваи.

Полиция и жандармерия, полностью очищенные от прежних взяточников и трусов, пополнились фронтовиками. Суровые, обветренные унтер-офицеры с Георгиевскими крестами на груди патрулировали улицы с винтовками на плечо. При их появлении немногочисленные праздношатающиеся торопливо опускали глаза. Петроград дышал ровно, скованный железным корсетом нового режима.

Прибыв в Зимний дворец, Николай первым делом зашел в свой рабочий кабинет и снял трубку прямого провода, соединявшего его с Царским Селом.

— Аликс? Это я, — голос Царя потеплел на неуловимую долю тона.

— Ники… Слава Богу. Ты в Петрограде? — в голосе жены слышалось облегчение.

— Да. Как дети? Боткин их осматривал?

— Дети совершенно поправились, Ники. Алексей сегодня гулял в парке, у него появился румянец. Девочки тоже чувствуют себя прекрасно, только смущаются своих коротких стрижек.

— Им нечего смущаться. Короткие волосы сейчас носят в окопах. Это форма военного времени, — Николай посмотрел на часы. — Аликс, мне пора. Я приготовил для нашей дорогой родни бомбу. Сегодня я обрублю последние гнилые ветви на нашем дереве.

— Будь осторожен, Ники. Они ненавидят тебя.

— Пусть ненавидят. Главное — чтобы боялись, — Царь повесил трубку.

20 мая, 13 часов 30 минут.

Большой зал Зимнего дворца.

Они собрались здесь все — блестящая, надменная и абсолютно бесполезная великокняжеская фронда. Потомки императора Николая Первого, двоюродные и троюродные дядья, братья и племянники. Люди, которые десятилетиями тянули из государственной казны миллионы рублей на карточные долги, содержание балерин, дворцы в Каннах и покупку яхт. Те самые люди, которые еще в феврале примеряли на свои мундиры красные банты, надеясь, что падение Николая расчистит им путь к власти или хотя бы к спокойной конституционной синекуре.

Они разбились на небольшие группы, негромко переговариваясь. В воздухе витал запах дорогих сигар и французских одеколонов. Великие князья нервничали. Они знали о расстрелах, о Брестском мире, о сибирских дивизиях Егунова, но в их сознании, воспитанном на сословной исключительности, не укладывалось, что репрессии могут коснуться их — лиц императорской крови.

Тяжелые двери распахнулись. Гул голосов стих.

Николай вошел в зал. На нем не было ни парадного мундира, ни орденов Андрея Первозванного. Царь был одет в простую, выгоревшую гимнастерку и шаровары сибирских стрелков.

Вместе с ним в зал уверенным, чеканным шагом вошел худощавый, невысокий юноша в безупречно пригнанной форме с погонами пехотного поручика. На его груди не было наград, портупея туго перетягивала тонкую талию.

Николай прошел к центру зала. Родственники расступились, образовав полукруг. Никто не проронил ни слова, но взгляды скользили по фигуре юного поручика с нескрываемым недоумением.

— Я собрал вас, всех родственников, чтобы огласить мою волю, — голос Николая звучал сухо, без малейших интонаций родственной теплоты. Он резонировал под сводами зала, как зачитываемый перед строем приговор.

Царь заложил руки за спину:

— Полтора столетия империя жила по закону императора Павла о престолонаследии. Этот закон лишал женщин права на корону, плодя бесконечную очередь из младших ветвей, интригующих вокруг трона. С сегодняшнего дня я меняю этот закон.

Николай выдержал секундную паузу, глядя в побледневшее лицо великого князя Кирилла Владимировича, который по старому закону стоял одним из первых в очереди на престол.

— Императором становится старший потомок правящего императора, невзирая на пол, — жестко, как удар клинка, произнес Николай. — С сегодняшнего дня моя дочь Ольга — цесаревна и единственная законная наследница Российского престола. В случае моего отсутствия она принимает диктаторские полномочия в полном объеме.

Стоявший рядом с царем «юноша» сделал шаг вперед. Ольга сняла фуражку.

Ее остриженные после перенесенного тифа волосы образовали короткий, почти мальчишеский ежик. Лицо великой княжны, лишенное прежней дворцовой мягкости, заострилось и побледнело, но глаза смотрели прямо и твердо — отцовским, свинцовым взглядом. С легкой, холодной улыбкой она изобразила четкий, по-армейски скупой мужской поклон.

Зал взорвался гулом. Кто-то ахнул, кто-то возмущенно зашептал, хватаясь за эфесы шпаг. Женщина! Девчонка в солдатском мундире! Это попирало все основы их мира.

Но Николай еще не закончил. Он поднял руку, и гул на мгновение стих.

— И второе, — голос Царя лязгнул металлом. — Династия слишком разрослась. Вы обходитесь государству слишком дорого. С сегодняшнего дня великими князьями и княжнами считаются только дети правящего императора. Все остальные, начиная с этого момента, лишаются этого звания. Вы все — мои подданные. Обычные граждане империи.

Николай обвел взглядом онемевших родственников:

— Никакого содержания от Удельного ведомства и государственной казны больше никто из вас не получит. Списки получателей аннулированы. Ваша личная собственность, приобретенная на ваши средства, останется с вами. Всё государственное имущество изымается.

Гул перерос в откровенные, возмущенные крики.

— Это беззаконие! — крикнул кто-то из задних рядов. — Ты не имеешь права лишать нас того, что даровано рождением! Ты отнимаешь у нас средства к существованию! Это тирания, Николай!

Царь не стал повышать голос. Он просто расстегнул кобуру на поясе, достал тяжелый армейский «Браунинг», снял его с предохранителя и, не дрогнув мускулом на лице, спустил курок.

Выстрел в закрытом помещении прозвучал как пушечный залп.

Пуля ударила в расписной потолок, осыпав на паркет облачко белой штукатурки и золотой пыли. Запахло сгоревшим бездымным порохом.

Крики оборвались мгновенно. Родственники отшатнулись, вжимаясь друг в друга.

Николай опустил пистолет, но прятать его в кобуру не стал. В его глазах не было ни ярости, ни гнева — только мертвый, выверенный расчет человека, который привык отдавать приказы о массовых расстрелах.

— Вы или принимаете мою волю и ставите подписи под моим манифестом и далее живете как частные лица, — тихо, но так, что каждое слово вбивалось в мозг присутствующих, произнес Царь. — Или прямо из этого зала вас выведут конвойные и арестуют за мятеж и государственную измену. Трибунал Петроградского гарнизона работает круглосуточно.

Он повел стволом браунинга, словно очерчивая