Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

— С этого дня мне нет дела, с кем вы живете, на ком женитесь, есть ли у вас карточные долги и на что вы собираетесь содержать свои дворцы и своих любовниц. Кто состоит на действительной военной или государственной службе — будет получать жалование по своему чину. Кто нет — выкручивайтесь сами. Как все люди в этой воюющей, истекающей кровью стране.

Николай поставил пистолет на предохранитель и бросил его в кобуру.

— Я всё сказал. Ольга.

Она четко, по-уставному развернулась через левое плечо, надевая фуражку.

Император и его наследница, облаченные в сукно окопов, покинули зал, оставив за спиной растоптанные остатки старой династии. Впереди у них была работа — перековка огромной, неповоротливой империи в стальной механизм выживания.

Глава 36

Глава 36. Железная демобилизация

25 мая 1917 года. Петроград.

Манифест Императора о заключении Брестского мира и грядущей демобилизации большей части армии ударил по империи, словно разорвавшийся над городами тяжелый фугас, но вместо смерти он принес оглушительное облегчение. Страна, выжатая досуха трехлетней бойней, потерявшая миллионы кормильцев, выдохнула. Большинство радовалось прекращению бессмысленной мясорубки на чужих границах. Бабы в деревнях плакали и крестились, рабочие у станков сурово кивали — Царь слово сдержал, война закончилась.

На этом колоссальном эмоциональном фоне второй манифест — об изменении закона о престолонаследии и назначении цесаревной великой княжны Ольги — прошел для широких масс почти незаметно. Мужику в окопе было плевать, кто наденет корону в Петрограде, лишь бы дали землю, пайковый ситец и отпустили домой.

Только в уцелевших дворянских собраниях и клубных кулуарах Москвы и Петрограда, озираясь по сторонам в страхе перед агентами Морозова, аристократы недовольно бурчали в нафабренные усы:

— Государь наш — отъявленный англофил… Решил устроить нам британскую монархию, Викторианскую эпоху слепить! Опять бабы на престоле. Вспомните Анну Иоанновну и бироновщину, господа!

Но бурчание это оставалось тихим, шепотом за ломберными столами. Все прекрасно помнили выстрел из браунинга в потолок Зимнего дворца и судьбу тех, кто пытался перечить Армии Порядка.

Июнь 1917 года. Узловая станция Гомель, прифронтовая полоса.

Мир был подписан, но Николай как никто другой понимал: миллионы усталых, озлобленных мужиков с винтовками, хлынувшие с фронта стихийной лавиной, сметут государство вернее любых немецких дивизий. Поэтому демобилизация превратилась в жесточайшую военно-полицейскую операцию, невиданную доселе в истории страны.

Никакой анархии. Никаких митингов с голосованием за то, на каком поезде ехать, и захватов пассажирских составов.

Процесс проходил в абсолютном, механическом порядке. Огромные массы войск были отведены в тыловые карантинные лагеря. Оттуда солдат выпускали небольшими, строго выверенными партиями — по одному-два эшелона в день на каждый уезд, чтобы не создавать скопления людей на узловых станциях.

Перед посадкой в вагоны каждый увольняемый в запас проходил через суровый ритуал. На станционных перронах стояли длинные дощатые столы, за которыми сидели офицеры военно-контрольных присутствий, а позади них — недвусмысленно лязгали затворами цепи сибирских стрелков и пулеметные расчеты.

Тщательные обыски и выемка оружия шли беспрерывно и безжалостно.

— Сидоренко, Иван! — сухо выкрикивал прапорщик, сверяясь с ротными списками. — Вещмешок на стол! Вывернуть карманы шинели!

Из солдатских пожитков изымали всё: не только казенные трехлинейки, но и трофейные австрийские тесаки, припрятанные ручные гранаты, немецкие парабеллумы и патроны. За попытку утаить огнестрельное оружие следовал немедленный арест. В специальные деревянные ящики под охраной летели сотни пудов смертоносного железа. Царь не собирался вооружать будущие деревенские бунты.

В сами особые составы мужиков грузили под строгим надзором. Каждый поезд с демобилизованными сопровождала усиленная полусотня казаков Каледина или команда фронтовых егерей. Они ехали в тамбурах и на тормозных площадках, бдительно следя за тем, чтобы на остановках никто не смел выходить за пределы оцепления.

Сухой закон, введенный на транспорте, соблюдался с фанатичной жестокостью. Никакой пьянки в пути не допускалось. Любой самогон, найденный у мужиков или у станционных торговок, немедленно выливался на землю, а бутылки разбивались коваными сапогами жандармов.

Солдаты ворчали. Сидя в душных теплушках, они вполголоса материли конвой, офицеров и новые порядки:

— Ироды… Три года в окопах вшей кормили, кровь свою проливали, а теперь домой едем, как арестанты каторжные. Даже чарки выпить не дают за спасение! Ружье, с которым пол-Карпат на брюхе прополз, и то отобрали подчистую, сукины дети…

Но ворчание это не перерастало в бунт. Армия уже знала, что последствия для дебоширов будут серьезные и неотвратимые.

Когда на станции Орел подвыпившая компания артиллеристов, раздобывших где-то флакон медицинского спирта, попыталась выломать дверь вагона и с криками бросилась на казачьего патрульного, разбирательство заняло ровно пять минут.

Поезд был остановлен. Комендант станции выстроил весь эшелон вдоль путей. Троим зачинщикам, скрученным арканами, зачитали приговор трибунала прямо на перроне.

— За нарушение Указа о Железном порядке и попытку мятежа при следовании к месту жительства… — бесстрастно чеканил офицер.

Их не расстреляли — Николай был прагматичен, и государству отчаянно требовались рабочие руки. Вместо родного дома, теплой печи, жены и обещанного земельного надела дебоширы отправлялись прямиком в Сибирь. На каторгу. В кандалах, в арестантских вагонах — рубить уголь в Кузбассе, валить лес и строить новые гигантские заводы для империи, из которой они пытались сделать кабак.

Вид тех, кого уводили под конвоем прочь от идущего на восток поезда, отрезвлял лучше ледяной воды. Мужики угрюмо расходились по теплушкам, замолкали и покорно ждали прибытия на свою станцию. Железный механизм диктатуры вбивал в головы простое, как удар приклада, правило: путь к миру и земле лежит только через абсолютное подчинение воле Государя.

Глава 37

Глава 37. Весы верности

Июль 1917 года. Петроград.

Первая волна кровавого террора, прокатившаяся по стране весной, выполнила свою задачу — парализовала волю бунтовщиков и вбила общество в жесткие рамки послушания. Летом на смену военно-полевым судам с их скорыми расстрелами пришла бездушная, методичная машина бюрократической зачистки.

В Петрограде, Москве и губернских центрах заработала Особая государственная комиссия по расследованию февральских событий. В ее состав вошли офицеры контрразведки Морозова, жандармы и фронтовые следователи. Они проверяли каждый полк, каждое министерство, каждую земскую управу с одним-единственным вопросом: кто и как проявил себя в роковые дни мятежа.

Массовых расстрелов больше не было. Патроны стоили денег, а казнями Царь больше не хотел будоражить успокаивающуюся страну. Теперь наказанием стала гражданская и социальная смерть.

В канцеляриях министерств и департаментов царил тихий ужас. Чиновники, которые в марте нацепляли красные банты, писали восторженные телеграммы в Думу или саботировали