Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

Александра Федоровна судорожно всхлипнула, попытавшись отнять руки, но он держал их крепко.

— Я действительно побывал в аду, Аликс. И я принес этот ад сюда, для тех, кто хотел разрушить наш дом,убить нас всех — продолжал Николай, вбивая слова в ее сознание. — Россия — это гигантский, больной зверь. Его нельзя спасти молитвами и добрыми намерениями. Его можно удержать только железной цепью, страхом смерти и твердой рукой. Там, на Невском, и в подвалах Петропавловки я казнил тех, кто продавал солдатскую кровь за иностранное золото. Я сжигал порты и травил газом британские батальоны на Севере, чтобы они не украли наше оружие.То что оплачено нашим золотом.

Он поднялся, выпрямившись во весь свой рост. В полумраке кабинета, в отсветах каминного пламени, он казался несокрушимым, пугающим изваянием новой эпохи.

— Мой грех огромен, — произнес Царь, глядя на свои ладони, словно на них все еще оставалась кровь казненных. — Когда придет время, я отвечу за каждую веревку и за каждую пулю перед Богом. Но перед людьми я оправдываться не стану. Корона — это не золотой венец для приемов. Это тяжелый, кровавый топор, которым нужно сечь гниль, чтобы древо государства продолжало расти.

Александра Федоровна смотрела на него снизу вверх. Прежний мир, построенный на мистицизме, слезах и иллюзиях божественной любви, окончательно рухнул в этой комнате. Но на его обломках стоял человек, который собственными руками остановил колесо истории, грозившее раздавить ее детей.

Она медленно поднялась с кресла, подошла к Николаю и прижалась лицом к его жесткой кожаной портупее, услышав мерный, спокойный стук его сердца.

— Я буду молиться за твою душу, Ники, — прошептала она. — День и ночь. Чтобы Господь простил тебе эту кровь.

— Молись, Аликс, — Николай положил руку на ее голову, глядя поверх ее плеча на карту России с красными флажками. — Молитвы нужны мне. А стране нужен Порядок. Завтра утром я выезжаю в Москву. Там еще осталось много работы для моего топора.

Глава 32

Глава 32. Московский монолит и телеграмма из Берлина

10 мая 1917 года, 8 часов 15 минут утра.

Литерный императорский поезд «Армия Порядка» мчался по рельсам Николаевской железной дороги, приближаясь к древней столице. В салоне-вагоне пахло крепким чаем, ружейным маслом и свежей типографской краской.

Николай сидел за столом, просматривая стопку утренних газет, доставленных фельдъегерем на последней станции. На страницах больше не было ни ядовитых карикатур, ни намеков на «темные силы вокруг трона», ни рассуждений о «немецкой шпионке Аликс» и «безвольном царе-слабаке». Вся эта столичная бумажная борзописная братия закончилась еще в марте.

Тогда, после зачистки Петрограда, генерал Морозов по приказу Николая закрыл сорок восемь газет и журналов. Разговор с редакторами и фельетонистами был коротким: тех, кто годами разлагал тыл на деньги земсоюзов и британского посольства, погрузили в арестантские вагоны и отправили на Кавказский фронт. Теперь бывшие властители дум, столичные щелкоперы в грязных шинелях, кайловали камень на военных дорогах под Эрзерумом и Трапезундом, подгоняемые нагайками кубанских казаков.

В империи остались только правительственные и военные издания: «Утро Порядка», «Русский Инвалид», «Армейский Вестник» и обновленное «Новое Время». Они печатали сводки с заводов, тексты императорских указов и списки расстрелянных саботажников.

Николай перевернул страницу петроградской газеты — и на его скуле нервно дернулся шрам. Он бросил скомканный лист на стол и тяжело посмотрел на генерала Морозова, пившего чай напротив.

— Генерал, кто сейчас руководит Главным управлением военной цензуры и печати? — сухо спросил Царь.

— Полковник генерального штаба фон Штейн, Государь, — немедленно отложил стакан Морозов. — Исполнительный офицер из старых кадровиков.

— Исполнительный дурак, — холодно отрезал Николай, тыча пальцем в передовицу. — Вы читали, что они пишут? «Венценосный Вождь, солнце земли русской, мановением своей державной руки рассеял тьму анархии… Народ в едином порыве благоговения лобызает стопы спасителя Отечества…». Что это за византийская тошнота?

Морозов нахмурился, пробежав глазами по строчкам:

— Офицеры цензуры стараются проявить патриотизм, Ваше Величество. После месяцев бунта они считают, что народу нужно внушать священный трепет перед монархом.

— Народу нужно внушать уважение к закону, страх перед трибуналом и понимание нашей выгоды, — Николай встал, одернув френч. Его голос зазвучал с ледяной, прагматичной жесткостью человека знающего цену дешевой пропаганде. — Эта слащавая лесть не работает. Когда мужик или рабочий читает про «солнце земли русской», придя из цеха, где он двенадцать часов точил снаряды, его тянет блевать. Такими статьями фон Штейн добивается обратного эффекта — он делает власть смешной и фальшивой.

Царь подошел к окну, за которым мелькали пригородные леса Подмосковья:

— Мне не нужны газетные холуи, Морозов. Мне нужно информационное оружие. Газеты должны писать сухим, военным языком фактов. Сколько тысяч пудов хлеба заготовлено на Донбассе. Сколько новых бронеходов выпустил завод Путилова. Какую землю получили солдаты 5-го Сибирского корпуса по именным книжкам. И сколько воров и спекулянтов повешено за неделю на станциях. Всё. Никаких славословий в мой адрес. Монархию должны уважать за стальную хватку и порядок, а не за красивые эпитеты. Фон Штейна снять. Назначьте на печать фронтового офицера с головой, желательно из инженеров или артиллеристов, кто умеет считать и писать без слюней.

— Слушаю, Государь. Сегодня же отстучу в Петроград, — Морозов сделал пометку в блокноте. — Подъезжаем к Николаевскому вокзалу.

Москва встретила Николая не колокольным звоном и не толпами зевак, а суровым, размеренным гулом военной крепости.

Когда императорский кортеж выехал с вокзальной площади на Тверскую, Николай увидел город, полностью перекованный за два месяца диктатуры полковника Егунова. Исчезла прежняя купеческая, разгульная Москва с ее трактирным чадом, цыганами и либеральными болтунами из Земгора.

Улицы были вычищены от весенней грязи. По мостовым, соблюдая строгую дистанцию, шли грузовики с сырьем для заводов Гужона и Бромлея. У продовольственных лавок не было давки — стояли ровные очереди женщин и рабочих с пайковыми книжками в руках, за порядком следили патрульные сибиряки с карабинами на плече.

А на Страстной площади, напротив Страстного монастыря, прямо на телеграфных столбах качались три тела в хороших драповых пальто. На их груди висели стандартные фанерные щиты: «Спекулянты мукой и скупщики краденого армейского сукна».

У подъезда генерал-губернаторского дома на Тверской Царя встречал сам хозяин Москвы — полковник Егунов. Командир 14-й Сибирской бригады еще больше раздался в плечах, на его груди сидел орден Святого Георгия, а в руке