Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

Царь выбрался из машины тяжело, с хрустом в затекших коленях. На нем была походная шинель с въевшейся в нее угольной гарью и запахом химического дыма архангельских пожарищ. Сапоги попортились от болотной жижи, под глазами залегли темные, свинцовые круги после четырех суток непрерывной тряски в штабном вагоне.

Он не стал вызывать адъютантов. Отдав короткий приказ развернуть прямую телефонную линию с генерал-губернатором Москвы Егуновым, Николай один поднялся по мраморной лестнице на второй этаж, в детскую половину.

Здесь больше не пахло уксусом, карболкой и тяжелым духом лихорадочного бреда. Открытые форточки впускали свежий, холодный воздух весеннего парка.

Навстречу царю из коридора вышел лейб-медик Евгений Боткин. Старый врач осунулся, его халат потерял прежнюю крахмальную свежесть, но в глазах за стеклами очков светилось тихое, профессиональное торжество.

— Кризис миновал полностью, Ваше Императорское Величество, — вполголоса доложил Боткин, делая почтительный поклон. — Температура у Наследника и Великих Княжен нормальная третий день. Осложнений на легкие нет. Вчера разрешил им вставать с постелей и ходить по комнатам.

Николай молча кивнул, положив тяжелую ладонь на плечо врача, и толкнул высокую двухстворчатую дверь.

В светлой комнате, на диване, укрытый пледом, сидел двенадцатилетний Алексей. Болезнь вытянула из него все силы: лицо было бледным, почти прозрачным, скулы заострились, а огромные синие глаза казались впалыми. Рядом с ним, прямо на ковре, сидели Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия. По рекомендации доктора Боткина, чтобы сбить высокую температуру и спасти волосы после тяжелой кори, девочек остригли наголо. Без своих роскошных локонов, в простых домашних платьях, они выглядели по-солдатски беззащитно, напоминая маленьких новобранцев.

Когда дверь скрипнула и на пороге возник Николай в своей пропахшей гарью и табаком тужурке, в комнате на секунду повисла тишина.

— Папа!.. — тонким, сорвавшимся голосом крикнул Алексей.

Мальчик отбросил плед и, шатаясь на слабых, дрожащих ногах, бросился через комнату. За ним, сбивая стулья и рыдая навзрыд, побежали дочери.

Николай опустился на одно колено прямо на ковер, раскинув руки. Он поймал сына в охапку, прижав его к своей груди, туда, где под сукном тужурки висела тяжелая кобура с револьвером. В следующую секунду его со всех сторон облепили девочки, уткнувшись лицами в его шею, плечи и жесткий воротник шинели.

Они плакали все вместе. Это не были театральные, придворные слезы. В этих рыданиях выходил весь животный ужас последних двух месяцев: ночная стрельба под окнами, крики пьяных матросов в парке, холод нетопленных комнат, бред смертельной лихорадки и страх, что их отца больше нет в живых.

Ольга, старшая, судорожно гладила ладонями его заросшие щетиной щеки, повторяя сквозь слезы:

— Ты вернулся… Боже, ты вернулся… Мы думали, они убили тебя тогда во Пскове…

Николай обнимал их сильными, огрубевшими руками. В эту минуту он не был ни антибиотиком империи, ни палачом бунтующей элиты, ни стратегом, травящим английскую пехоту ипритом. Он чувствовал под пальцами хрупкие, вздрагивающие лопатки сына, вдыхал запах детских волос, домашнего мыла — единственный чистый запах в его новом, кровавом мире.

— Тише… Всё закончилось. Я с вами, — глухо повторял Николай, целуя заплаканные лица, худые плечи сына и коротко стриженные макушки дочерей. — Никто больше в этот дом не войдет. Никто вас не тронет. Папа дома.

Он просидел на полу среди рыдающих детей больше часа. Он слушал их сбивчивые рассказы о том, как доктор Боткин варил им бульон на буржуйке, как казаки Вонсяцкого делились с ними своим сахаром из пайка, и как они молились каждый вечер, слыша далекий гул осадных мортир под Петроградом. И с каждой минутой, глядя на их похудевшие, но живые лица, Николай укреплялся в одной мысли: если ради того, чтобы эти пять сердец продолжали биться, придется превратить в пепел половину страны и перевешать десять тысяч предателей — он сделает это снова, не задумываясь ни на секунду.

28 апреля, 23 часа 15 минут.

Рабочий кабинет Императора на первом этаже.

В камине потрескивали березовые поленья, отбрасывая неверные, танцующие тени на книжные шкафы и тяжелый дубовый стол, заваленный телеграммами от командующих армиями и ведомостями Путиловских заводов. Единственная лампа под зеленым абажуром выхватывала из полумрака бронзовую чернильницу и брошенный на сукно тяжелый «Браунинг».

Александра Федоровна сидела в глубоком кресле у огня. На ней было простое темное платье без украшений. Она смотрела на мужа, который стоял у окна, всматриваясь в ночную темноту Царскосельского парка, где мерили шагами мерзлую землю часовые.

Она наблюдала за ним весь вечер. Она видела, как нежно он обнимал детей, но не могла не заметить того, что скрывалось за этой нежностью. Его спина оставалась прямой и жесткой, как стальной швеллер. Походка стала другой — тяжелой, чеканящей, без прежней мягкой интеллигентной сутулости. Но страшнее всего были детали, которые она узнавала от немногочисленной прислуги и доктора Боткина: слухи о виселицах на Невском проспекте, о расстрелянных без суда великих князьях и министрах, о трупах купцов, качающихся на портовых кранах Поволжья.

Александра Федоровна медленно подняла руки, сцепив тонкие пальцы на коленях. Ее голос, тихий и дрожащий, нарушил тяжелое молчание кабинета:

— Ники, ты изменился… Ты словно в аду побывал… Страшные вещи рассказывают… По твоему приказу людей без суда казнят… Это правда?

Николай не обернулся сразу. Он продолжал смотреть в темное стекло окна, в котором отражалось его собственное лицо — жесткое, чужой волей высеченное лицо диктатора эры тотальной войны.

Он медленно повернулся, подошел к столу и оперся о него ладонями. В его серых глазах не было ни раскаяния, ни сомнений, ни попытки найти оправдание перед женой.

— Чистая.

Он произнес это одно слово с ледяной, спокойной тяжестью падающего камня.«Потому что эти твари казнили всех нас без суда…»

— Этот грех я беру на себя, — ровно продолжал Николай, глядя прямо в воспаленные, расширенные от ужаса и благоговения глаза Александры Федоровны. — Господь вручил мне Россию, и я ее обязан держать… ради всех и ради вас.

Он отошел от стола и опустился на одно колено перед ее креслом, взяв ее холодные, вздрагивающие руки в свои огрубевшие ладони.

— Ты подумай, Аликс, что они сделали бы с нами? — его голос звучал тихо, без пафоса, но от этой будничной простоты веяло могильным холодом. — Если бы я остался прежним Ники — тем, кто искал милосердия и слушал советы твоих старцев, — нас бы уже не было. Алексея бы закололи штыками в подвале. Девочек отдали бы на потеху пьяной матросне. А страну растащили бы на