Ветер и Правда. Том 2 - Брендон Сандерсон

Наиболее близкой моделью я полагаю ослабляющую интерференцию в звуке. Ослабляющая волна не является противоположностью, на самом деле это та же самая волна, что и изначальная, сыгранная в противоположность ей.

Из «Ритма войны», первое заключение, Навани Холин

Пора.

Когда вокруг Шаллан в Духовной реальности закрутился вихрь хаоса, она поняла, что нужно сдержать слово, данное Вуали и Сияющей. Она должна увидеть и принять то, что когда-то за нее увидела и приняла Вуаль. Пора посетить тот день.

Он соткался вокруг нее, и как же она затосковала по хаосу Духовной реальности! Вероятность настолько лучше действительности! Шаллан могла бы провести вечность в окружении фигур из прошлого и будущего, словно воссозданных текучими красками и туманом. Вместо этого она пришла сюда. В поместье Даваров.

Ей было одиннадцать лет.

Шаллан появилась там в своем взрослом теле, не в детском, некогда сформировавшем ее картину мира. В нем она была вынуждена все время смотреть снизу вверх. Всегда знала, что все вокруг намного сильнее ее. И потому, как она верила, мудрее.

Она находилась в своей комнате. В маленькой спальне с пушистым белым ковром. Она любила перекатываться по этому ковру, ощущать, как он щекочет ей щеку, потом шею, другую щеку. У стены стоял сундук, а в нем лежали плохо спрятанные рисунки. Их нельзя было назвать хорошими. Она еще не была художницей и по-настоящему начнет стремиться к этому, только когда Хеларан в будущем привезет ей материалы. Но она…

«Была сильной», – подумала Вуаль.

…Но она проводила время в садах с Кредо. Изучала свои способности и говорила правду.

Она открыла дверь и пошла по воспоминанию, где льющийся в окна свет выглядел слишком золотистым, краски на деревянной отделке – слишком насыщенными. Выглянув из окна коридора в сад, она увидела веснушчатую девочку в белом платье.

Ее окружали подрагивающие лозы, что стекали по стенам в этой части Йа-Кеведа, словно водопады, сверкая сияющими спренами жизни. В воздухе витал запах жизни: слабый аромат травы с примесью влаги от луж после недавнего дождя. Юная Шаллан чувствовала себя здесь в безопасности. Только она, растения, спрены жизни и Кредо.

Напротив юной Шаллан на каменной скамье – ее чистили от крема, но ножки поросли лишайником – проступали очертания криптика.

– Мне страшно, – сказала девочка.

– Почему?

Взрослая Шаллан вскинула голову, услышав спокойный, размеренный голос Кредо. То, каким он был тогда. Шквал! Этот звук задел что-то глубоко внутри нее. В этот миг воспоминание будто бы стало более настоящим.

– Потому что, – прошептала ее юная версия, – я не хочу, чтобы что-то менялось, а изменения неизбежны. Я ненавижу будущее. Боюсь его.

– Я буду дорожить этой правдой, – ответила Кредо.

Растения, извиваясь, поползли по земле, и из зелени сложился символ, в сердце которого находилась юная Шаллан.

– Зачем? – спросила взрослая Шаллан. – Зачем позволять одиннадцатилетней девочке приносить клятвы? Я была так юна!

«Кредо казалось, – отозвался Узор у нее в голове, – что для вдохновения нового поколения Сияющих будет лучше начать с ребенком, еще не имеющим предубеждений. И потом… была и другая причина, по которой ты привлекла наше внимание…»

Взрослая Шаллан повернулась, когда ее юная версия встала, подобрала Кредо на подол платья и прокралась в дом. Она всегда кралась, всегда прислушивалась. Шаллан пошла следом, они добрались до покоев матери. Из-за двери доносились голоса. Мать разговаривала с мужчиной, приехавшим издалека, – как шептались слуги, он наверняка был ее любовником.

Юная Шаллан, перепуганная до смерти, стала подслушивать под дверью, надеясь, что это неправда. Взрослая Шаллан просто прошла мимо и толкнула дверь.

За дверью мерила шагами комнату мать, одетая в красивое сине-золотое платье. В это мгновение Шаллан отчетливо вспомнила ее собеседника: иностранец, на рукаве – символ неболомов. Он держал в руках ящик со свечением внутри – такой же, какой использовала Шаллан для связи с Мрейзом, пока находилась в Когнитивной реальности. Из ящика поднялся шар и принял форму лица. Она знала это лицо по изображениям и описаниям.

Нейл, Вестник Налан’Элин.

– Чана, – произнес он, – мне нужно, чтобы ты присоединилась к нам с Калаком в Холинаре. Наша работа становится сложнее.

Нейл.

Калак.

Чана.

– Это правда, – прошептала Шаллан, и на глазах у нее выступили слезы.

«Да, – ответил Узор. – Мне жаль».

Похоже, ее взрослую никто не мог видеть: никто не отреагировал на ее появление. Да и юная Шаллан по-прежнему стояла на коленях снаружи и слушала, как будто дверь оставалась закрытой.

– Чана, – продолжал Нейл, и голос из светящегося лица звучал холодно и безэмоционально, – ты ведешь себя неблагоразумно. Вся эта твоя затея была неблагоразумной.

– Я хотела снова жить, – огрызнулась мать. – Я влюбилась.

– Ты нашла себе дурака.

Мать зарычала. Буквально зарычала! Прошагала через комнату к неболому, и тот отступил на шаг. На его лице отразилась тревога, и он держался позади светящегося шара, словно для защиты от нее или в надежде ее отогнать.

Шаллан завороженно наблюдала. Она… иначе помнила мать: такой милой, такой выраженно женственной. Здесь же на ней даже перчатки не было.

– Он меня любит, Нейл, – прорычала она. – У меня есть семья.

– И к чему тебя это привело? – спокойно спросил голос. – К этому? А ребенок? Что насчет Шаллан?

Мать отвернулась. Шаллан прошла между ними, переводя взгляд.

– Она одна из них, – сказала мать.

– Да, – подтвердил Нейл. – И это значит…

Мать не ответила.

– …Дредер убьет ее, если этого не сделаешь ты. У нас есть законное основание карать тех, кто ищет подобные силы, в соответствии с Веденским указом о пустовстве, о чем тебе хорошо известно. Убей ее. Таков мой приказ.

На этом его лицо стерлось, превратившись в круглого спрена-сеона, который вернулся в ящик.

Юная Шаллан, по-прежнему слушавшая у двери, ахнула и шарахнулась прочь. Кредо, осознав степень опасности, зашептала Шаллан, что им нужно спасаться. Девочка поспешила к себе и принялась собирать вещи для побега.

Взрослая Шаллан осталась в комнате, охваченная болью. Теперь она уже как знаток боли могла бы назвать ее разновидности. Она смахнула с глаз слезы, отмечая мешанину чувств: предательство (у него собственный, особый вкус), недоуменную муку оттого, что снова увидела мать, и до странного острую боль открытия.

Неболом… Дредер… отставил ящик в сторону.

– Все, кроме бастарда вашего мужа, несут ужасное бремя, в том числе предрасположенности, унаследованные от вас. Нейл говорит, вас предупреждали, что так случится. Чана… убить дитя сейчас будет милосердно.

– Ты не понимаешь, – прошептала мать. – Дредер, она вернется. Если я ее убью, она вернется к жизни. Она занимает мое место.

– Что за чепуха?

– Шаллан обладает