Король старьевщиков - Кассандра Клэр

цветами. Лин удивилась, увидев эксиларха: он был одет в простую одежду из синей льняной материи и сидел на скамье, скрестив ноги. Его окружали дети, хорошо знакомые Лин. Родители отмыли их лица до такой степени, что они буквально блестели; дети смотрели на Арона серьезными, широко раскрытыми глазами.

Некоторые когда-то были ее пациентами; она наблюдала за тем, как они все росли. Она узнала Санию Дорин, самую младшую сестру Рахель; ее уши терли так тщательно, что они до сих пор были розовыми.

– Не понимаю, почему девочки не могут стать шомрим, – возмущалась она. – Мы лучше лазаем, и еще мы более внимательные.

Арон, который при появлении Лин поднял голову и бросил на нее быстрый взгляд, улыбнулся девочке.

– Я не думаю, что это официально запрещено, – ответил он. – По крайней мере, я не вижу никаких причин, по которым вам могут отказать. Я поговорю об этом с махарамом.

Какой-то мальчик поднял руку. Лин и его знала: это был маленький Калеб Горин, двоюродный брат Меза.

– Почему раданиты путешествуют только по суше и никогда не плавают по морю? – спросил он. – Они боятся утонуть?

После этого Арон снова взглянул на Лин. Его глаза цвета бронзы вспыхнули, когда он произнес:

– Сказано, что, когда Богиня вернется, это произойдет в Данморе. Поэтому ашкары не хотят покидать континент.

Калеба, казалось, удовлетворил этот ответ, но остальные дети начали перешептываться. Наконец Дара Малке, одна из старших девочек, подняла руку и заговорила:

– Эксиларх. Что может случиться с нами, ашкарами, здесь, в Кастеллане? То же самое, что случилось в Малгаси?

Когда Лин услышала эти слова, ей показалось, что ее сердце пронзила стрела. Ей было горько оттого, что дети ашкаров боятся таких вещей. Она не помнила, когда именно осознала, что быть ашкаром означает никогда не чувствовать себя в безопасности; что единственным домом ее народа является Солт, но его стены не могут защитить ашкаров от жестокости, произвола, смерти. Она знала только, что это было очень давно.

Арон оперся на руки и откинулся назад. Он выглядел безмятежным, как всегда, но его взгляд стал жестким, и Лин поняла, что он разделяет ее чувства.

– Лин Кастер здесь. Возможно, она лучше меня сумеет ответить на этот вопрос.

Лин даже подскочила на месте от неожиданности. Ради всего святого, почему он сваливает на нее эту ответственность? «Потому что ты объявила себя Богиней, ответственной за судьбу своего народа», – ответил негромкий голосок в ее голове.

Шестнадцать пар детских глаз уставились на нее в ожидании ответа. Лин заговорила:

– В Малгаси не было королевского советника, как здесь, в Кастеллане. Поэтому король и королева Малгаси забыли о том, что ашкары – точно такие же люди, как они сами. Но вам не нужно волноваться, – добавила она. – У нас есть Майеш, он часто бывает во Дворце и может за нас заступиться. Король не причинит нам вреда. Он не захочет лишиться ни своего советника, ни репутации доброго правителя.

Последовала долгая пауза, во время которой дети задумчиво смотрели на Лин. Наконец Калеб снова поднял руку и обратился к Арону:

– А почему корабли плавают и не тонут, они же такие тяжелые?

Губы Арона расплылись в улыбке. Лин не слышала его ответа; она все еще волновалась, обдумывая свой собственный. Она не знала, успокоили ли детей ее слова. Дети вели себя как всегда: только что были серьезными, а в следующий момент уже хихикали, даже когда Арон прощался с ними и велел им идти к родителям, ожидавшим на площади Катот.

– Это был хороший ответ, – произнес он, когда они с Лин остались в саду вдвоем. Он вытянул длинные руки, хрустнул суставами. Тыльная сторона кистей была покрыта веснушками; веснушки виднелись в расстегнутом вороте рубахи. Напоминание о том, что, в отличие от махарама, он проводил большую часть жизни под открытым небом, а не в храмах и залах суда.

– Вам часто задают подобный вопрос? О Малгаси? – спросила Лин.

– В каждом Солте меня спрашивают об этом, так или иначе; и не всегда этот вопрос задают дети. В большинстве поселений ашкаров нет такого человека, как твой дед, – нет представителя нашего народа, который может напрямую обратиться к верховному правителю страны.

– И что же вы обычно отвечаете?

– Я говорю о доме.

Он говорил каким-то напряженным тоном; легкость, с которой он беседовал с детьми, исчезла. Лин вдруг сообразила, что впервые осталась наедине с эксилархом. Ей никогда не приходило в голову, что он может смущаться, испытывать неуверенность в себе.

– О том, что у других людей есть своя страна, свой дом. Они с недоверием относятся к нам потому, что не понимают скитальцев, изгнанников. Себялюбивые люди в страхе говорят себе: «Но у этого народа нет дома; наверняка они попытаются отнять дом у нас». И я напоминаю ашкарам о том, что эти люди ошибаются. Что у нас есть дом – это мы сами. Мы находим дом в своей душе, а не во внешнем мире; это отличает нас от других народов.

Лин помолчала немного. Она слышала, как шелестят на ветру листья деревьев.

– Это все замечательно, – произнесла она, – но это не обещание, не так ли? Вы не говорите людям: «Вы будете в безопасности».

– Потому что я не могу обещать им этого, – ответил он. – Это твоя задача, Богиня.

– Не только моя, – возразила она. – Судьба эксиларха – идти рядом с Богиней. Помогать ей.

– Да, если она пройдет испытание. – Он задумчиво смотрел в лицо Лин. – Ты за этим пришла сюда? Чтобы поговорить со мной об испытании?

Лин покачала головой.

– Нет. Я пришла потому, что… ну, вы ведь раданит. Вы умеете читать их письмена?

Арон удивился. Прежде чем он успел что-либо ответить, Лин вытащила из внутреннего кармана куртки изрядно помятые заметки Фаустена и подошла к скамье.

– Мои родители были торговцами и путешествовали по Золотым Дорогам, – сказала она. – По-моему, вам это известно. Сейчас мой брат тоже где-то на Дорогах. Я узнала эти записи, они сделаны знаками раданитов, но я не могу прочесть их. Я не изучала их письменность.

Нахмурившись, Арон забрал у нее бумаги.

– Где ты это взяла?

– В старом сундуке с вещами родителей. Джозит смог бы перевести это для меня, но его нет в Кастеллане. У меня осталось мало напоминаний об отце и матери, и я надеялась… надеялась, что вы сможете сказать мне, что здесь написано.

Он некоторое время молча смотрел на ленты пергамента. Лин молилась о том, чтобы Фаустен не написал там чего-нибудь вроде: «Сегодня я решил отравить короля.