Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3 - Жоубао Бучи Жоу

Однако прежде, чем он успел договорить, Чу Ваньнин снова перебил:

– Я не могу и не хочу вдаваться в подробности наших с ним отношений. Впредь, если кто-то станет утверждать, что я бессовестный, хладнокровный и бесчувственный, – на здоровье. Очевидно, что это чистая правда.

– Какая же это правда? – поспешно возразил Мо Жань. – Вы же… вы же совсем не такой!

Чу Ваньнин резко вскинул голову. Выражение его лица стало ледяным, как у дракона, которого ткнули в самую уязвимую чешуйку под горлом, и оттуда хлынула кровь.

– Мо Жань, – вдруг сказал он, – как много ты обо мне знаешь?

– Я…

Мо Жань глядел в ясные глаза Чу Ваньнина и чувствовал в его взгляде пронизывающий до костей холод. Казалось, стоит обладателю этих глаз потерять бдительность – и разрушительная морозная волна прокатится по всем окрестным городам и полям.

На миг Мо Жаню жутко захотелось брякнуть: «Очень много! Я очень много знаю о вас! Конечно, что-то из вашего прошлого мне неизвестно, но я был бы рад послушать ваши рассказы, хотел бы разделить с вами эту ношу. Вам не стоит постоянно все носить в себе, запирать сердце на тысячи замков и возводить вокруг себя стены одна выше другой! Неужели вы не устали от этого? Неужели вам ни капли не тяжело?»

Но разве мог Мо Жань сказать такое вслух? Ученику Чу Ваньнина не дозволялось грубить и перечить.

Так что Мо Жань предпочел прикусить язык.

Надолго повисла тишина. Наконец Чу Ваньнин, весь напряженный, словно натянутая тетива, немного расслабился и со слегка усталым вздохом произнес:

– Люди – не святые мудрецы, и они бессильны перед волей Небес. Есть вещи, к которым попросту не получается относиться так, как хотелось бы. Ладно, хватит. Больше не заговаривай со мной о великом мастере Хуайцзуе. Выйди, мне нужно переодеться.

– Хорошо…

Мо Жань опустил голову и молча собрал посуду в короб. Уже подойдя к двери, он обернулся и спросил:

– Учитель, вы не сердитесь на меня?

Чу Ваньнин пристально взглянул на него.

– С чего бы мне сердиться?

На лице Мо Жаня тут же расцвела улыбка.

– Тогда хорошо, очень хорошо. А можно мне завтра тоже прийти?

– Как хочешь. – Чу Ваньнин помедлил, а затем, будто вспомнив о чем-то, добавил: – И впредь не надо говорить «я войду» и прочие подобные слова.

– Почему? – опешил Мо Жань.

– Все равно же зашел! К чему тогда пустая болтовня? – снова рассердился Чу Ваньнин.

Он сам не знал, на кого злится – на Мо Жаня или на себя.

Лишь когда озадаченный Мо Жань наконец ушел, Чу Ваньнин встал с постели. Обуваться ему не хотелось, поэтому он босиком подошел к книжному шкафу и взял с полки свиток из бамбуковых дощечек. С тихим шелестом развернув свиток, Чу Ваньнин молча уставился на первые строки темным, непроницаемым взглядом. Этот свиток великий мастер Хуайцзуй оставил на его подушке перед уходом; он был защищен заклинанием, и прочесть его мог только Чу Ваньнин. Сверху ровным аккуратным почерком было написано: «Только для молодого господина Чу».

Какой вздор – собственный наставник называет его «молодым господином Чу».

Послание было не очень длинным. В начале говорилось о том, на что Чу Ваньнину следует обращать внимание после пробуждения, но большая часть сообщения касалась «просьбы» автора. Великий мастер Хуайцзуй настоятельно просил Чу Ваньнина, чтобы тот, как восстановит силы, непременно встретился с ним на горе Лунсюэ[47], что находилась в окрестностях храма Убэй. В письме великий мастер, ссылаясь на свой преклонный возраст, слезно просил Чу Ваньнина исполнить эту просьбу, утверждал, что времени у него осталось немного и есть прошлые события, о которых он доселе вспоминает с тоской и стыдом.

Я, старый смиренный монах, надеюсь побеседовать с Вами прежде, чем уйду в паринирвану. Я помню, что тело Ваше страдает от застарелого недуга, слышал, что по причине оного каждые семь лет Вы вынуждены на десять дней уходить в затвор, и чувствую за это вину. Ежели Вы соблаговолите прибыть на гору Лунсюэ, я смогу помочь Вам излечиться. Заклятие, однако, весьма опасно, так что Вам потребуется привести с собой ученика, чьи духовные силы принадлежат элементам дерева и огня, дабы он был рядом с Вами и сдерживал ваш дух.

Застарелый недуг… Гора Лунсюэ… Чу Ваньнин нахмурился и так сильно сжал кулаки, что ногти впились в ладони.

И как его можно излечить? Разве то, что было разрушено, то, что было безвозвратно утрачено на горе Лунсюэ, еще можно восстановить?

Или мастерство Хуайцзуя настолько велико, что он сможет исцелить даже такие тяжелые увечья?!

Чу Ваньнин резко распахнул глаза. Его ладонь вспыхнула золотистым светом. Миг – и свиток из бамбуковых дощечек в его ладони стал пеплом.

В этой жизни ноги его больше не будет в храме Убэй, и он больше никогда не назовет Хуайцзуя «учителем».

В мгновение ока пролетели четыре дня с момента выхода Чу Ваньнина из затвора. Сюэ Чжэнъюн вызвал его в павильон Даньсинь и вручил свиток с поручением. Развернув его, Чу Ваньнин увидел всего пару строчек.

Он вопросительно посмотрел на главу школы пика Сышен.

– Должно быть, вы вручили мне не тот свиток?

– Как это? – Сюэ Чжэнъюн сам пробежал глазами послание. – Нет, все верно.

Чу Ваньнин прищурился.

– Но здесь написано: «Помогите крестьянам из деревни Юйлян[48] с уборкой урожая».

– А вы что, не сможете?

Чу Ваньнин промолчал.

– Правда не сможете?! – вытаращился на него Сюэ Чжэнъюн.

Вопрос сильно смутил Чу Ваньнина, поэтому он мгновенно вышел из себя.

– Неужели нет какого-то нормального поручения?! К примеру, изгнать нечисть, победить какого-нибудь демона или что-то в этом роде?

– В последнее время в наших землях довольно спокойно и нечисть почти нигде не бушует, – ответил Сюэ Чжэнъюн. – Ну не отказывайтесь, тем более что с вами поедет Жань-эр. На худой конец просто посидите и отдохнете, а он пусть трудится в поте лица. Для молодого парня собрать с поля рис да выбить из колосьев зерна – сущий пустяк, правда же?

Чу Ваньнин еще сильнее нахмурился.

– И с каких это пор последователи духовной школы пика Сышэн занимаются подобными пустяками?

– Мы всегда принимали такие поручения… Помнится, когда кошка матушки Ван из поселка Учан забралась на дерево и не могла спуститься, именно Ши Мэй снимал ее оттуда. Просто раньше у нас было гораздо больше трудных дел, и по мелочам мы вас не беспокоили, – объяснил Сюэ Чжэнъюн. –