Вожатый из 90-х - 2 - Валерий Александрович Гуров

завтра утром приходят в зал. В семь утра. Устроим первичный просмотр. Но прежде я вас попрошу — расскажите в двух словах о себе. Кто чем увлекается, о чём мечтает. Мы команда, и я хочу, чтобы все мы знали друг друга и уважали. Поехали.

Я отправил голосовое.

В чате неприлично долго висела тишина.

И чтобы хоть как-то расслабить пацанов, я записал ещё одно голосовое, где вкратце рассказал о себе. Рассказал, что увлекаюсь единоборствами, люблю в баньку сходить попариться, да порыбачить на досуге. Уже отправил это голосовое в чат, задумался, что моя внешняя оболочка психолога-доходяги с этими словами, мягко говоря, расходится, как в море два корабля.

Однако пацаны оживились и начали строчить в чат скудную, но всё же информацию о себе. Чат ожил по-настоящему.

Ренат написал первым: «Ренат Ильяхов. Я футбол люблю, но травму получил, и теперь колено иногда щёлкает. Боюсь, что толкнут, и я сразу упаду».

Забавно, что я не просил пацанов делиться страхами, но они начали выдавать то, что сидело у них внутри. Вслед за Ренатом написал Игорь.

Через несколько секунд Игорь написал: «Игорь Бобков. Травм у меня нет. Но, если честно, боюсь удар пропустить…». Следом пошёл Даня: «А я бегаю плохо. Боюсь, что все заржут… не смейтесь, пацаны, ладно?». Потом написал Добрыня: «А я боюсь, что отец скажет, что я позорюсь».

Неожиданно…

Пацаны один за другим будто начали изливать в чате свои души. Я смотрел на эти короткие сообщения и понимал: вот оно, первое настоящее. Они впервые сказали друг другу, где у них болит. Если сейчас это удержать, из пацанов можно собрать группу. Но если дать сейчас кому-то посмеяться — всё развалится.

И в перерыве между очередными сообщениями в чате пришло смс совсем другого характера.

«Да пошли вы все на хрен, додики грёбаные».

Сообщение прислал Глеб, а затем появилась надпись «вышел из чата». Я толком не успел сообразить, что произошло, как следом из чата начали выходить его дружки.

Другие пацаны, которые ещё несколько секунд назад печатали про себя, теперь перестали печатать. Вот так блин, и появляются психологические травмы. Вот же козёл, а? В столовой засунул язык в одно место, а здесь решил хотя бы так напакостить.

Я поспешно записал голосовое:

— Пацаны, пожелаем нашему Глебу всего хорошего.

Реакцию на моё сообщение увидеть не успел.

Потому что из бокового коридора выскочил Даня. Лицо у него было злое, растерянное и с красными пятнами на скулах. Телефон он держал перед собой так, будто нёс доказательство убийства.

— Роман Михайлович!

Он почти налетел на меня, но в последний момент резко остановился. Дыхание у пацана сбилось, пальцы бегали по экрану и никак не могли попасть куда надо.

— Тише, — сказал я. — Воздух набрал. Показывай, что стряслось.

Даня наконец развернул телефон. На экране был не наш чат. Красный общий, судя по аватаркам и тону сообщений. Там уже гулял снимок экрана из «Самообороны Михалыч». Причём вырезали самое «мягкое» место: страхи. Чужие строчки были обведены, рядом накидали смайлов, гифку с дрожащей собакой и подписи. «Отряд трусиков Михалыча». Под скрином уже стояли реакции. Не две и даже не три. Там было штук двадцать рож, огоньков, собачек, клоунов и каких-то идиотских стикеров. Всё успело разойтись за минуты.

Я взял телефон у Дани, приблизил экран, прочитал цепочку. Злость поднялась быстро и горячо. А наглая рожа исполнителя сама в тот же миг всплыла перед глазами. Глеб… какая же он крыса!

Я вернул телефон Дане, переваривая увиденное.

— Кто это прислал — можно посмотреть?

Даня сглотнул и стал быстро объяснять. Якобы скрин всплыл в предложке какой-то там группы и прислали его анонимно. Я не понял половины сказанного, но выпытать, кто именно первый вытащил всё это из нашего чата, не выпытал.

— Они теперь всё это видят, — сказал Даня. Голос у него сел.

Вариантов было мало. Леону этот слив сейчас был невыгоден: он любил бить публично, с улыбкой и зрителями. Оставался Глеб. Обиделся в столовой, вышел из чата первым, увёл своих следом. Классика жанра: не вывез вживую — ударил из-за угла.

Даня терпеливо ждал инструкции, что делать дальше. Я положил ему ладонь на плечо, чуть сжал.

— Даня, слушай сюда. Сейчас они хотят, чтобы вы начали оправдываться, удалять сообщения, выходить из чата и делать вид, что ничего не писали. Вот этого им и не дадим. А крысу я вычислю. Иди передай пацанам, что всё под контролем.

Даня выдохнул, убрал телефон и пошёл обратно почти бегом. Я достал свой и открыл чат. Там уже начиналась паника. «Кто слил?» «Удалите мои сообщения». «Блин, это видел?» «Я выхожу». «Кто крыса?» «Это подстава». Мой маленький отряд мог развалиться быстрее, чем собрался.

Я остановился посреди коридора, чтобы никто не мешал, и записал очередное голосовое:

— Страхи вы написали правильно. Бояться не стыдно. Стыдно сливать своих.

После этого я убрал телефон. Подлянка случилась настоящая. Это был удар по доверию. Глеб или кто-то из его дружков отлично понимал, куда бьёт. Или был достаточно туп, чтобы не понимать, но результат от этого не менялся.

На этом злоключения не закончились. Не успел я свернуть за угол, как увидел картину маслом. В кабинете, в котором была открыта дверь, шёл тренинг Феди. Наш пострел везде поспел… Федя стоял с указкой у стены, на которой висели плакаты с добрыми словами про принятие, границы и внутреннюю опору, между которыми висел большой экран. А чуть в сторонке, втягивая голову в плечи, стоял один из синих пацанов, примкнувших ко мне.

На экране застыл тот самый скрин из чата «Самооборона Михалыч»… а Федя тыкал в экран указкой.

Уши у синего бедолаги горели, глаза упёрлись в пол, а руки сжались в кулаки до белых костяшек.

— Ребята, смотрите, — говорил Федя, указывая на выделенную строчку. — Здесь мы видим, как группа, собранная вокруг силовой фигуры, начинает романтизировать страх. Это опасно. Очень опасно. Человек признаёт тревогу, и это само по себе важно. Но дальше тревогу могут превратить в агрессию. За словами «команда» и «самооборона» иногда прячутся давление, зависимость и культ силы. А физическое противостояние может дать ложное ощущение контроля.

Синие тихо хихикнули. Мой пацан ещё ниже опустил голову.

Вот тебе и куратор… сука ты, Федя, а не куратор. Сознательно давишь на пацана. Тот, кстати, заметил меня, и в его глазах на миг мелькнула надежда.

Я вошёл не сразу.