Вожатый из 90-х - 2 - Валерий Александрович Гуров

Сначала постоял в дверях пару секунд, чтобы все успели меня увидеть. Синие перестали хихикать один за другим. Указка Феди застыла возле экрана. Мой пацан поднял голову, и в этом взгляде было столько надежды, что внутри у меня аж холодок пробежал.

Я коротко кивнул пацану и вошёл в кабинет. Федя повернулся ко мне, и его мягкое выражение лица тотчас сползло.

— Некрасиво, Федя, — процедил я. — Очень современно. Страхи своих же пацанов на экран вывел, чтобы остальные поржали? Это чтобы групповая устойчивость прямо выросла сантиметров на пять?

Перепуганный и забитый пацан поднял глаза на секунду и тут же снова уставился в пол. Федя грозно выпрямился. Указку опустил и сложил руки перед собой, как на занятии.

— Мы работаем с уязвимостью, — холодно бросил он.

Я заметил, как кожа на шее Феди пошла пятнами. Он понимал, что я застал его в плохом кадре. Очень плохом. Прекрасная композиция, хоть на конкурс педагогического саморазоблачения.

Я не стал ничего отвечать этому упырю. Достал телефон и молча сфотографировал экран. Потом Федю с указкой и пацана, стоящего перед всей группой.

После этого нашёл шнур от экрана на стене и выдернул из розетки.

— Роман Михайлович, вы сейчас нарушаете процесс! — взвизгнул Федя.

Хотелось удавить эту падлу прямо здесь. Но я понимал, что за таким жестом подоспеют последствия. Если сломать Феде нос сейчас или разбить его головой экран телевизора, визга потом будет столько, что мама не горюй. А Федя получит отличный способ избавиться от меня и навести марафет в своих отчётах. Ну и заодно содрать всё с тех пацанов, как он сейчас унижал пацана на глазах у остальной синей группы.

Нет, позволить Феде такой роскоши я не мог.

Да и слишком легко он отделается в таком случае. С такими надо поступать жёстче — бить тем же оружием, которым они пользуются сами.

Я измерил Федю взглядом с ног до головы.

— Козёл ты, — едва слышно сказал я.

Он смотрел на меня с плотоядной ухмылкой, явно считая себя победителем.

— Не нравится, да? А я ещё даже не начинал, — так же тихо ответил он. — Не на того ты полез, Ромочка.

Пальцы непроизвольно сжались в кулак до хруста. Но я волевым движением заставил себя кулак разжать. В девяностые разговор строился бы совсем иначе. А сейчас… сейчас я подошёл к синему пацану, положил ему руку на плечо и кивнул в сторону выхода.

— Пойдём.

Пацан в ответ только кивнул и, опустив голову, вышел вслед за мной из кабинета. В коридоре он наконец сдался. Слёзы сами потекли по щекам, хотя он пытался зло вытереть их рукавом и сделать вид, что это просто лицо у него такое мокрое от ненависти.

— Роман Михайлович… я их ненавижу! — выпалил он.

— Бывает, — сказал я. — Всему своё время. А сейчас слёзы вытри, боец. Они именно этого и добивались. Ты же не хочешь давать им то, что они так старательно выпрашивали?

— Не хочу… — честно признался он. — Я бате расскажу. Он их в порошок сотрёт. И Федю этого… ненавижу!

Он изо всех сил пытался держаться, но получалось плохо. Слёзы всё равно шли, желваки на скулах ходили, а кулаки сжимались. Реакция на всё это была нужна, тут даже спорить не о чем. Только не такая, чтобы устроить в лагере битву пап, где дети станут поводом для взрослых понтов.

— Отставить жаловаться, — сказал я.

Пацан поднял на меня мокрые злые глаза.

— Но как тогда? В морду дать? Научите, как этого Федю… бам-бам по бороде⁈

Он возбуждённо выбросил перед собой два удара. Получились не удары, а какие-то толчки с задранным подбородком. После утреннего зала я даже не удивился. Работать здесь было с чем, но сейчас мне требовалось другое.

— Научу, — сказал я. — Обязательно. Только не сегодня и не с Феди начнём.

Глава 4

— А с кого? — с надеждой спросил пацан.

Я достал телефон. В чате уже стоял такой шум, что хоть каску надевай. Пацаны писали одновременно, перебивали друг друга, кто-то требовал удалить сообщения, кто-то грозился найти крысу. Были и те, кто уже собирался выйти, будто выход из чата вёл прямиком в безопасную жизнь.

Проблема у нас была не в одном скрине.

Скрин был ножом, которым резали доверие.

Пять минут назад эти дурни впервые сказали друг другу что-то человеческое. Неловко, даже криво — через телефон, но всё-таки сказали. А теперь пацанам показали, что стоило им открыть рот, как твою слабость вытащат на общий смех и пустят гулять по корпусу.

Если я сейчас дам этому расползтись, никакой команды не будет. Слабые снова втянут головы в плечи. Сильные получат право давить. Леон с Глебом продолжат играть в маленьких вождей. А все мои разговоры про дисциплину, зал, утренние тренировки и команду можно будет сложить в красивую папочку и отдать Феде. Пусть там нарисует плакат про внутреннюю опору.

Пацан стоял рядом, всё ещё красный и злой.

— Это Глеб, да? — быстро спросил он. — Он же вышел из чата. И своих увёл. Я сразу понял, откуда ветер дует.

Мысли по поводу Глеба у меня были, но подтверждать я их не спешил.

Пацан всё-таки взял себя в руки, как и следовало мужику, и уже не мялся. Слёзы ещё стояли на глазах, но быстро высыхали.

— Так, золотая молодёжь, напомни как звать?

— Де-е-ен, — жалостливо протянул он.

— Ага, Ден, пойди сходи к себе, умойся, не знаю, расчешись, и жди, когда я тебя наберу. А я пока подумаю, что по ситуации можно сделать.

Пацан растерянно переступил с ноги на ногу, но всё же кивнул.

— Хорошо, Роман Михалыч…

Он развернулся и пошёл по коридору. Я же ещё подумал, а подумав, открыл чат и записал голосовое:

— Слушаем внимательно. Из чата вышло то, что должно было остаться внутри. Это не делает слабыми тех, кто написал правду. Зато делает грязным того, кто вынес чужое. Через пять минут все собрались у меня в кабинете. Кто не придёт, тот сам выберет себе табличку: «крыса» или «следующий, кого сольют». Пять минут, пацаны. Все, баста карапузики.

Мимо в этот момент шел наш «Дасаев». Я вскинул руку, подозвал Рената к себе. Пацан как раз прослушивал сообщение, которое я отправил в наш чат.