Развод. В ловушке Сумеречного Генерала - Алена Питт

— Ты даже не представляешь, как долго я ждал, — прошептал он, целуя мою шею. Губы скользнули по ключице, ниже, к груди. — Сколько ночей я смотрел на тебя из тьмы. Сколько раз звал — но ты не слышала.

— Я не знала…

Его руки скользили по моему телу, каждое прикосновение отдавалось жаром. Он стянул лямку платья с моего плеча, губами провёл по ключице, ниже, к груди. Я закусила губу, чтобы не застонать — но он услышал и усмехнулся.

— Не сдерживайся, Анна. Я хочу слышать тебя. Хочу знать, что ты чувствуешь. Каждую секунду.

Его слова проникали в самую душу, ломая последние барьеры. Я перестала бороться — с ним, с собой, со сном. Я просто позволила себе чувствовать.

Его губы нашли мои — снова, глубже, отчаяннее. Я запустила пальцы в его волосы — они были мягкими, живыми, настоящими. Его руки скользнули по моим бёдрам, приподнимая подол платья. Ткань зашуршала, поддаваясь его нетерпеливым пальцам.

— Ты прекрасна, — выдохнул он мне в губы. — Самая прекрасная женщина из всех, что я видел за пятьсот лет.

— Я обычная, — прошептала я. — Меня бросил муж. Я никто.

— Ты — не никто, — его голос стал твёрже, почти сердитым. — Ты — Анна. Ты — та, кто разбудила меня. Ты — моя истинная пара. И я не позволю тебе так говорить о себе.

— Истинная пара? — я смотрела в его глаза, пытаясь понять, шутит ли он. — Что это значит?

— Это значит, что наши души связаны. Что я искал тебя сотни лет. Что ты — та единственная, ради кого я проснулся.

Он говорил это с такой убеждённостью, с такой силой, что я не могла не верить. В его словах звучала древняя магия — та, что старше любого из нас.

— Я не понимаю, — прошептала я. — Я — обычная девушка. У меня нет ничего особенного.

— В этом ты ошибаешься, — он провёл пальцем по моей щеке, стирая невидимую слезу. — В тебе есть свет. Я видел его, когда ты целовала мой портрет. Ты осветила тьму, в которой я спал пять столетий. Ты — моё спасение.

Он наклонился и поцеловал меня — медленно, глубоко, будто пробуя на вкус. В этом поцелуе не было прежней голодной спешки — только нежность и благодарность.

— Я хочу тебя, Анна, — прошептал он. — Но не торопясь. Я хочу запомнить каждое мгновение этой ночи.

И он сдержал слово.

Он раздевал меня медленно — пуговица за пуговицей, сантиметр за сантиметром. Каждый дюйм обнажённой кожи он покрывал поцелуями — с благоговением, будто я была богиней. Он шептал что-то на древнем языке — я не понимала слов, но чувствовала, как они отзываются в крови жаром.

А потом он вошёл в меня — медленно, глубоко, наполняя каждую клетку моего тела огнём. Я закричала — от неожиданности, от полноты, от ощущения правильности, которое невозможно было описать словами.

В ту ночь он брал меня снова и снова — то нежно, то страстно, то исступлённо. Я потеряла счёт времени. Я потеряла счёт себе. Я растворилась в нём полностью — без остатка, без страха, без стыда.

А когда всё закончилось, я лежала в его руках, слушая, как бьётся его сердце под моей щекой, и чувствовала себя в безопасности. Впервые за долгое время — в полной, абсолютной безопасности.

— Спи, — прошептал он, гладя меня по волосам. — Я буду охранять твой сон.

— А если я не захочу просыпаться? — спросила я.

— Тогда оставайся здесь, — он поцеловал меня в макушку. — Навсегда.

7.

Я проснулась от того, что солнечный свет бил в глаза.

Я лежала в своей кровати, в своей квартире. Простыни сбиты в комок. Подушка сброшена на пол. Дыхание сбитое, прерывистое.

Я села, прижав руку к груди. Сердце колотилось так, будто я пробежала марафон.

Я опустила глаза.

Я была совершенно голая.

Платье — чёрное шёлковое платье, в котором я вчера ходила на экскурсию, — аккуратно висело на спинке стула. Бельё — рядом, сложенное стопкой.

Я заморгала. Медленно повернула голову.

Платье висело на спуске стула. Я точно помнила, что рухнула в кровать прямо в нём, не раздеваясь. Сил не было даже расстегнуть молнию.

— Этого не может быть, — прошептала я.

Я спустила ноги с кровати. Встала. Тело было ватным, ноги дрожали. Между ног — чувствительность, которую невозможно перепутать ни с чем. Тянущая, сладкая боль.

Ощущение, которое бывает только после настоящего, долгого, глубокого секса.

Я подошла к стулу, коснулась платья. Ткань была прохладной, шёлковой. Рядом — трусики и бюстгальтер, сложённые аккуратной стопкой. Я не могла их так сложить. Я вообще не складываю бельё стопкой — я швыряю его на стирку.

Я медленно подошла к зеркалу, повернулась спиной.

На коже — на шее, на ключицах, на плечах — краснели тёмные следы. Засосы. Целая россыпь засосов, которые невозможно было объяснить ничем, кроме страстной ночи.

Я провела пальцами по одному из них, и по коже побежали мурашки. Воспоминание о его губах, о его голосе —«Ты — моя»— вспыхнуло с такой силой, что я оперлась рукой о стену.

— Я схожу с ума, — прошептала я. — Или…

Я не знала, что страшнее — что я сошла с ума, или что это происходит на самом деле.

Зазвонил телефон. Я вздрогнула.

Экран горел именем начальника.

— Блин! — я заметалась по комнате. — Презентация! Сегодня презентация!

Я схватила трубку, ответила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Алло?

— Анна, ты где? Уже десять утра! Заказчик ждёт! — голос Павла Андреевича звучал раздражённо.

— Я уже выезжаю! Простите, пробки!

Я бросила трубку и метнулась в душ. Вода — сначала горячая, потом обжигающе холодная — привела меня в чувство. Я тёрла кожу мочалкой, будто пытаясь стереть следы его прикосновений.

Но они оставались. Засосы горели на коже алыми метками.

Я наложила толстый слой тонального крема, замаскировала, чем смогла. Надела строгий костюм — серый, с глухой блузкой под горло. Заплела волосы в тугой пучок, убрала всё, что могло выдать моё состояние.

В зеркале стояла прежняя Анна —