Развод. В ловушке Сумеречного Генерала - Алена Питт

— Какое же тебе полагается наказание, Анна? — задумчиво произнёс он, медленно обводя пальцем контур моей ключицы. — За то, что позволила чужому мужчине смотреть на тебя. Что сидела с ним за одним столом. Что улыбалась ему.

— Это была деловая улыбка, — прошептала я. — Ты не представляешь, как она меня мучает.

— Я накажу тебя, — сказал он. — Я заставлю тебя забыть его имя. Я заставлю тебя забыть, как пахнет его одеколон. Я заставлю тебя помнить только меня.

И он выполнил обещание.

Той ночью он брал меня снова и снова.

Сначала — медленно, мучительно, заставляя меня просить, умолять, выкрикивать его имя. Он останавливался на самом краю, дразнил, отступал, смотрел, как я извиваюсь под ним, и улыбался этой своей дьявольской улыбкой.

Потом — яростно, дико, как зверь. Он вбивался в меня, рычал, кусал плечи, оставлял засосы на шее, на груди, на внутренней стороне бёдер. Он переворачивал меня, поднимал, прижимал к стене, сажал на себя. Каждая мышца моего тела ныла от напряжения и удовольствия.

Я кричала. Я плакала. Я смеялась. Я теряла сознание от оргазмов — и просыпалась оттого, что он входил в меня снова, продолжая наказание, доводя до исступления, стирая всё, кроме своего имени.

Он шептал мне слова на древнем языке — гортанные, хриплые, напевные. Я не понимала их значения, но чувствовала, как они отзываются в крови, связывая нас невидимыми узами, которые было не разорвать.

Он гладил мои волосы, когда я обессиленно падала на подушки, и тут же заставлял подняться, чтобы продолжить. Он пил вино из моего пупка и слизывал капли с моего живота. Он ставил клейма поцелуев на каждый сантиметр моего тела — даже на подушечки пальцев, даже на внутреннюю сторону запястья, где бился пульс.

Когда всё закончилось — когда я уже не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, когда дыхание вырывалось из груди всхлипами, — он привлёк меня к себе, укрыл покрывалом и поцеловал в макушку.

— Теперь ты запомнишь, — прошептал он мне в волосы. — Чья ты.

— Я запомню, — ответила я, проваливаясь в темноту. — Навсегда.

Последнее, что я помнила перед тем, как сон накрыл меня с головой — его рука на моём животе, горячая, тяжёлая, собственническая, и голос, который прозвучал уже на границе реальности:

— Навсегда, Анна. Теперь мы связаны навсегда.

10

Я проснулась от того, что замерзла.

Серый свет лился в окно. Я лежала на кровати совершенно голая. Пижама — новая, шёлковая, тёмно-синяя — валялась на полу лоскутами. Пуговицы были оборваны.

Я села, глядя на разорванную ткань.

Тело ныло. Между ног — тяжесть и влажность.

Это не мог быть просто сон.

Я встала, накинула халат, подошла к зеркалу. На шее — едва заметные красные следы. Засосы.

Засосы.

От прикосновений человека, которого не существует в реальности.

Я прижала руку к груди. Сердце колотилось.

— Я схожу с ума, — прошептала я. — Или…

Я не знала, что страшнее — что я сошла с ума, или что это происходит на самом деле.

Зазвонил телефон. Я вздрогнула.

Высветилось имя начальника. Я взяла трубку дрожащей рукой.

— Анна, приезжай в офис. Срочно. Есть новый проект. Очень важный клиент. Тебя ждут через час.

— Я… да, хорошо.

Я положила трубку, посмотрела на разорванную пижаму, на своё отражение с горящими глазами и засосами на шее.

— Через час — так через час.

Я улыбнулась своему отражению — впервые за долгое время.

И пошла собираться.

Я стояла перед зеркалом в ванной и не узнавала себя.

Не в переносном смысле — в буквальном. Я стояла и смотрела на своё отражение так, будто видела его впервые в жизни. За три года брака с Алексеем я отвыкла смотреть на себя по-настоящему. Я просто — скользила взглядом по поверхности. Утром — нанести минимум макияжа, чтобы «не пугать людей» — его слова, которые въелись в подкорку. Причесаться, чтобы «было прилично». Одеться, чтобы «не выделяться», «не привлекать внимание», «не позорить его статус».

Я была бежевым пятном на фоне серой жизни. Бесцветная. Незаметная. Удобная.

Сейчас я смотрела на другую женщину.

Глаза блестели — не от слёз, нет. От странного внутреннего свечения, которое я не могла объяснить. Щёки порозовели — будто я только что вернулась с прогулки на морозе. Волосы рассыпались по плечам густыми тёмными волнами — я не собирала их в скучный пучок на затылке, не прятала за уши, а оставила распущенными, как делала когда-то в студенчестве.

И на шее — там, где воротник блузки не мог скрыть — краснел тёмный, сочный след.

Засос.

Настоящий засос. Которого не могло быть, потому что я спала одна в своей кровати. Который, тем не менее, горел на коже тёмно-бордовым пятном размером с монету.

Я провела пальцем по этому следу, и по коже побежали мурашки. Воспоминание о его губах — горячих, жадных, собственнических — вспыхнуло с такой силой, что я оперлась рукой о раковину, боясь упасть. О его голосе — низком, с бархатистой хрипотцой, от которого внутри всё переворачивалось: «Ты — моя». О его руках — сильных, уверенных, которые сжимали мои бёдра, притягивали ближе, не давали выскользнуть.

Я зажмурилась и тряхнула головой, отгоняя видения.

— Возьми себя в руки, — приказала я своему отражению. Голос прозвучал хрипло, будто я не пользовалась им несколько часов. — У тебя работа. Встреча. Новый проект. Ты не можешь явиться туда с… со всем этим.

Отражение смотрело на меня с непонятной улыбкой. В ней было что-то новое. Что-то, чего я не видела в своих глазах уже много лет.

Я наклонилась к зеркалу ближе, вглядываясь в зрачки. Они были обычными — карими, с золотистыми крапинками. Но мне казалось — мне казалось, — что в их глубине мерцает крошечная золотая искра. Чужая. Древняя.

— Тебе показалось, — сказала я вслух. Громко, чтобы убедить себя. — Ты просто не выспалась. У тебя был очень странный сон. Очень странный. Всё нормально.

Я отвернулась от зеркала и занялась делом: замаскировала засос тональным кремом. Пришлось наложить толстый слой, тщательно растушевать, чтобы скрыть тёмный след. Я шипела, когда кисточка касалась чувствительной кожи — потому что кожа помнила его губы, и каждое прикосновение отдавалось электричеством вниз по позвоночнику.

—