Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Андрей Евгеньевич Фролов

Арсений Гуевич… – задумчиво сказал Андрей, хотя искреннего извинения в голосе не прозвучало. И вдруг сменил тему, заставив управляющего особняком даже приоткрыть рот: – А вы, как я сумел уловить, тоже ко двору некрофамилианскому дружеских сношений не имеете?

Кореец смерил крепкую спину Харитонова уничижительным взглядом, затем запоздало поклонился графу.

– Никак нет, Андрей Константинович, – ответил он, и голос еще подрагивал от злости. – Православные мы, ваше сиятельство. Однако ж если иконы способны недовольство вызвать, я лично уберу все…

– О, не стоит утруждаться, к ним я привык еще при жизни папеньки… – Андрей потрогал пальцем кончик носа. – Во всяком случае, пока точно оставьте. Этот вопрос мы решим позже, но я не думаю, что кто-нибудь окажется обижен.

Он заметил нерешительность на лице Чхве и кивнул, дозволяя любой последующий вопрос.

– А вы, Андрей Константинович, не сочтите за дерзость и дозвольте также узнать? – Арсений переступил с ноги на ногу и торопливо пояснил: – Для управления домом любая мелочь важна, знаете ли…

– Не отрицатель ли я?

Протасов улыбнулся, немного невесело, немного едко.

– Что же, господин Чхве, – признал он и чуть развел руки в мнимом покаянии, – так уж вышло, что к таковым можно отнести и вашего покорного слугу. Даже несмотря на энное число курсов училища и прохождение духовных практик некрофамилианства в русских колониях. Однако нетерпимости не испытываю ни к одной из конфессий, включая упомянутое взаимодействие с Дарами. Да и веры в отсутствие смерти как таковой решение сие не убавило. Не так ли, Илья Альбертович?

Теперь Харитонов развернулся к камину спиной, скрестил руки на груди и оперся лопатками о каминную полку. Глаза его – вновь безжизненные, будто у опасной змеи, – впились в графа.

– Все так, ваше сиятельство, – прошелестел он. – Мне бы не удалось описать ваше отношение к духовности более метко.

Арсений Гуевич чуть-чуть отступил от Ильи, смутился, оправил заправленный за ремень картуз.

– Где похоронен Павел? – вдруг спросил Протасов.

– Здесь он, в особняке и остался! – выпалил Чхве, определенно обрадованный переменой темы: – Павел Константинович ведь даже когда… когда отрицательствовать начали, все больше про кремацию упоминали, дабы по стопам деда вашего Николая Александровича… А к началу осени адвокаты вопрос в эту сторону и порешили. Костей на убранство Домов, конечно, брать не дозволили, но прах вашего брата домой возвернули. В семейном колумбарии он, во дворе и покоится…

– Идемте, – незамедлительно распорядился Андрей.

– Сейчас же?

– Да, сейчас же. Ванна обождет, особенно если не нужно тратить время на разогрев десятков ведер воды!

Прежним путем в обход главной лестницы граф, за ним Чхве и следом Харитонов вернулись во дворик особняка. Наталья тут же неслышной тенью проскочила в гостиную прибрать чашки и кофейник.

В дверях Чхве что-то пробормотал по-корейски. И будто бы даже надулся, решив при помощи физических комплекций не позволить иноземному выскочке выйти прежде него, но Илья и не стремился опережать. Улыбнулся, бросил котелок на пуф и покинул дом последним.

Снаружи Харитонов осмотрелся. Внимательно оглядел подпирающие двор окрестные дома, запертую калитку, пустующие пока, но уже вычищенные от жухлой травы клумбы.

Вечерело, на столицу опускались торопливые весенние сумерки.

Беседка семейного колумбария оказалась крохотной, два на два метра внутренней площади; но красивой, выстроенной с любовью и недешево. Множество пустующих ниш с безликими заслонками перемежались редкими поименованными. В том числе – Павла Константиновича Протасова и его супруги.

Чхве отпер узкую дверь ключом с массивной связки.

– Арсений Гуевич, вы ведь обождете?

– Разумеется, ваше сиятельство…

Когда Харитонов молча последовал за графом внутрь, кореец снова возмущенно охнул, но возразить не посмел. Однако же взглядом пламенным вновь одарил, да еще и сплюнул незаметно и беззвучно.

Внутри, как граф и запомнил, колумбарий оказался украшен выразительными барельефами и символами культа, изготовленными для семейства Протасовых добрую сотню лет назад. Красное место, естественно, занимал главный символ некрофамилианства – открытая книга на фоне перевернутой пирамиды и шестеренка с расходящимися от нее лучами света.

По левой стене растянулась Смерть, на протянутых руках которой прилег отдохнуть мужчина в римской кирасе и с птерюгами на поясе; он совсем не выглядел больным или изможденным, он улыбался и одной рукой нежно приобнимал костлявую за плечо.

Под потолком на стене напротив на коленях Смерти восседала юная дева, а совсем рядом, но за оградой из колючего кустарника, толпились люди – ее семья. На мраморных лицах не было заметно ни скорби, ни тоски, и одни только позы сообщали, что родня разговаривает с девушкой и вовсе не опечалена ее отдаленностью.

Андрей оглянулся на отступившего к скамьям Арсения Гуевича, затем вздохнул и приложил ладонь к плите с именем брата. Илья, наполовину оставшийся в пороге, осматривался с равными долями угрюмости и безразличия.

– Понимания не случилось, – негромко, чтобы не расслышал Чхве, сказал Протасов. С той же нежностью погладил плиту, закрывающую нишу своей снохи. – Что может заставить взрослого здравомыслящего человека, к тому же состоящего на сносящейся службе, отвернуться от некрофамилианства? Затем сочинить странное и до последней строчки тревожное письмо, сгореть от коварного приступа и все же настоять на кремации? Вы, господин Харитонов, не находите такое сочетание странным?

– Не без этого, граф, – на лице Ильи играли желваки, он задумчиво изучал компоненты главного символа. – Остается лишь предположить, что ключевым условием огненного погребения было его будущее соседство с прахом любимой жены. А еще подобие гарантии, что младший брат обязательно вернется в отчий дом, чтобы почтить память старшего…

Андрей покивал. Судя по сжатым зубам, от его благостного настроения не осталось и следа. Не оборачиваясь, он протянул Илье руку:

– Позволите еще раз письмо? Может, что-то прояснится…

Харитонов вынул из внутреннего кармана узкое кожаное портмоне, развязал шнурки, раскрыл и бережно вынул втрое сложенный лист. Передал графу, и Протасов поднес измятую бумагу выше – в утихающие лучи вечернего солнца, проникавшего в колумбарий через прорезные элементы под потолком беседки.

Андрей перечитал. Снова. Мысленно покатал на языке отдельные фразы, словно здесь – в сакральном для Протасовых месте – был способен осознать чуть больше, чем удалось на другом конце известного мира.

– Полагаю, – совсем тихо уточнил Илья, – яснее не стало?

– Увы, друг мой.

Граф с прежней бережностью всучил письмо компаньону, и тот тоже пробежался взглядом по ровным строкам, чуть перепачканным кляксами. Нахмурился на описании баталии, отстраненно потрогал серьгу.

Было вполне естественно, что когда-то молодые графья увлекались военной историей и изучали кровопролитные сражения прошлого. Но чтобы один из них, уже взрослый и умудренный жизнью, через весь белый свет прислал другому грамотку, напитанную откровенной депрессией и