Воздушная кавалерия. Том 2 - Джек из тени

Это была тюрьма, длинные, приземистые казармы из серого, неоштукатуренного бетона, выстроенные в строгом каре вокруг огромного, растрескавшегося плаца. Все это было обнесено высоким забором с колючей проволокой. Никаких украшений, никакой архитектурной мысли. Только голая, удушающая функция.

— Анализ строений показывает использование низкокачественного бетона с нарушением технологии заливки, — бесстрастно прокомментировала Алиса. — Структурная целостность казарм составляет шестьдесят семь процентов от нормы. В случае артиллерийского обстрела или землетрясения средней силы, они сложатся, как карточные домики. Рекомендую выбрать койку у несущей стены.

Спасибо за совет.

На КПП меня встретил сонный часовой, который долго и тупо изучал мои документы, сравнивая фотографию с моим лицом. Наконец, он нехотя отдал честь и махнул рукой в сторону серого здания штаба, единственного двухэтажного строения на всей территории.

Я вышел из такси и ступил на землю батальона. И сразу ощутил это, атмосферу тотальной, беспросветной безнадеги. Она была гуще, чем портовый смрад. Она въелась в трещины на плацу, в ржавые потеки на стенах казарм, в выцветшую краску на флагштоке, где одиноко трепыхался на ветру стяг Особого Корпуса Жандармов. Гордый имперский грифон, сжимающий молнию и шестерню, здесь, в этом забытом богом месте, выглядел как злая насмешка.

По плацу, шаркая ногами, брели несколько солдат. Их форма была застиранной, выцветшей, сидела на них мешком. Они двигались с апатией зомби, их взгляды были пустыми, устремленными в никуда. Они не смотрели на меня, они смотрели сквозь меня. Настоящий лазарет для душ, покалеченных войной и безразличием.

— У восьмидесяти процентов личного состава на территории зафиксированы признаки хронического стресса и апатии, — доложила Алиса. — У двадцати трех процентов симптомы, схожие с посттравматическим стрессовым расстройством. Общий моральный дух подразделения оценивается в семнадцать баллов из ста. Командир, вы уверены, что это элитный корпус, который одним видом солдат должен распугивать всю нечисть в округе?

— Я уверен, что нас сюда прислали не за красивые глаза, — пробормотал я, направляясь к штабу.

Внутри штаба царила та же атмосфера упадка, только приправленная запахом кислой капусты и дешевой махорки. Обшарпанные стены, тусклые лампочки, скрипучие половицы. В приемной командира за столом сидел пожилой писарь, который, казалось, умер лет десять назад, но забыл об этом сообщить начальству. Он проводил меня в кабинет, даже не подняв головы.

Кабинет командира батальона был под стать всему остальному. Скудный, казенный, безликий. Стол, два стула, шкаф с бумагами и большая карта Дальневосточного региона на стене, истыканная флажками. За столом сидел подполковник Арсеньев.

Это был человек, высушенный временем и службой. Пожилой, с лицом, похожим на старую, потрескавшуюся кожу, и глазами, в которых, казалось, навсегда застыла серая пыль десятков военных кампаний и похороненных товарищей. Его китель сидел на нем безупречно, орденские планки были вычищены до блеска, но все это лишь подчеркивало смертельную усталость, исходившую от всей его фигуры.

Он молча взял у меня из рук предписание из столицы. Долго, целую вечность, изучал его, хотя там было всего несколько строк. Затем он поднял на меня свои выцветшие глаза. Его взгляд скользнул по моему новому мундиру, задержался на трости, вернулся к лицу. В его глазах не было ни интереса, ни удивления, ни презрения. Ничего. Пустота.

— Рекомендации у вас хорошие, поручик, — наконец произнес он. Голос у него был тихий, безэмоциональный, словно шелест сухих листьев. — Посмотрим, чего они стоят здесь, на земле.

Он взял со стола карандаш и сделал какую-то пометку в журнале.

— Зачислены в третью роту. Инженерно-штурмовую. Сержант проводит.

Он нажал кнопку на старом селекторе.

— Матвеева ко мне.

Никаких вопросов о моем ранении. Никакого интереса к моему опыту. Никаких слов напутствия. Для него я был просто еще одной строчкой в приказе, еще одной проблемой, спущенной сверху. Он видел таких, как я, десятки. Молодых, амбициозных, с громкими рекомендациями. И он знал, чем это обычно заканчивается. Либо они ломались, либо их ломали.

Дверь открылась, и в кабинет, чеканя шаг, вошел сержант. Высокий, широкоплечий, с лицом, словно высеченным из гранита, и тяжелым, волчьим взглядом исподлобья.

— Сержант Матвеев, — представился Арсеньев. — Проводите поручика Строганова в расположение третьей роты. Покажите ему его… апартаменты.

Слово «апартаменты» он произнес с едва уловимой, горькой иронией.

— Есть! — рявкнул сержант, зыркнув на меня так, словно я был личным оскорблением для него и всего батальона.

— Можете идти, поручик, — сказал Арсеньев, снова утыкаясь в свои бумаги. Аудиенция была окончена.

Я молча развернулся и вышел из кабинета вслед за своей новой «нянькой». Спиной я чувствовал взгляд подполковника. Взгляд человека, который давно поставил крест и на этом батальоне, и на себе.

Мы вышли на улицу. Ветер усилился, неся с собой мелкую, противную изморось.

— Сюда, ваше благородие, — процедил сержант Матвеев сквозь зубы, кивнув в сторону самой дальней и самой обшарпанной казармы.

Он даже не скрывал своего презрения. Я понимал, что здесь мне предстоит воевать не только с японцами или контрабандистами. Первая и самая главная война будет здесь. За право называться командиром, за уважение этих людей, которые разучились верить кому-либо, а офицерам в первую очередь.

Я покрепче сжал рукоять трости и шагнул за сержантом в серую морось в свой новый дом.

Мы шли молча, сержант Матвеев шагал впереди, его широкая спина была прямой и несгибаемой, как стальной рельс. Он не оборачивался, но я чувствовал, что он ощущает каждый мой шаг, каждый стук моей трости о мерзлую землю. Этот стук, ровный и методичный, был единственным звуком, нарушавшим свист ветра. Для него, я был уверен, он звучал как похоронный звон по его спокойной, унылой службе.

Казарма третьей роты была самой дальней, самой убогой. Краска на стенах облупилась, обнажая серый, пористый бетон, покрытый зелеными разводами плесени. Окна, мутные от грязи, смотрели на мир слепыми, безразличными глазами.

Матвеев с силой толкнул тяжелую, рассохшуюся дверь. Она отворилась с протяжным, мучительным скрипом, словно жалуясь на это грубое вторжение. И в лицо мне ударила волна запаха.

Это был густой, спертый, многослойный смрад, который можно было потрогать руками. Запах немытых тел, дешевого табака-самосада, который здесь называли «вырви-глаз», сырости и, едва уловимо, оружейной смазки. Запах безнадеги, нищеты и казарменной скуки.

— Командир, анализ атмосферы показывает повышенное содержание аммиака, сероводорода и летучих органических соединений, — Алиса появилась возле меня демонстративно зажав нос. — Длительное пребывание в такой среде без средств защиты может негативно сказаться на когнитивных функциях. Проще говоря, от такого воздуха тупеют.

«Я уже понял»,