Воздушная кавалерия. Том 2 - Джек из тени

Помещение было длинным и узким, как пенал. Тусклый свет от нескольких пыльных лампочек под потолком едва разгонял полумрак, выхватывая из него два ряда двухъярусных железных коек. На койках, в разных позах, сидели и лежали солдаты.

В тот момент, когда мы с Матвеевым вошли, все звуки, тихий кашель, бормотание, скрип пружин, мгновенно смолкли. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Десятки голов повернулись в нашу сторону, все уставились на меня.

Это были не взгляды солдат, готовых к бою. Это были взгляды заключенных, давно смирившихся со своей участью. В них не было злобы, только глухая, апатичная враждебность ко всему новому, ко всему, что могло нарушить их унылое, предсказуемое существование. Они смотрели на мой новый, с иголочки, мундир. На мои начищенные сапоги. И, конечно, на мою трость. В их глазах я был не офицером. Я был пришельцем из другого мира, столичным щеглом, которого прислали сюда по недоразумению. Да еще и калекой. В общем, ходячим анекдотом.

Я медленно пошел за Матвеевым по центральному проходу, не обращая внимания на взгляды. Моя трость мерно отстукивала ритм по грязным, щербатым половицам. Я не осматривался, я сканировал.

Койки были старыми, скрипучими, с прогнувшимися до пола сетками. Вместо матрасов набитые комковатой соломой тюфяки. Серые, застиранные до дыр одеяла. Под койками разномастные деревянные ящики вместо тумбочек. На некоторых стояли фотографии родных в самодельных рамках, на других пустые бутылки.

В центре казармы, как уродливый идол, стояла пирамида для оружия. И вот на нее я посмотрел внимательно.

Трехлинейки. Старые, добрые винтовки Мосина, оружие, которое было надежным, как топор. Но эти… эти были не оружием, это был металлолом. Деревянные ложа были исцарапаны, покрыты вмятинами. На металлических частях виднелись пятна ржавчины. Прицельные планки у многих были сбиты. При всех моих знаниях, у меня не хватало фантазии представить, что надо было делать с мосинкой, чтобы довести её до такого состояния.

— Алиса, — мысленно приказал я.

— Уже, командир. Визуальный анализ показывает износ стволов у семидесяти процентов образцов на уровне, превышающем критический. Раковин в патронниках не счесть. Вероятность заклинивания затвора сорок два процента. Шанс точного попадания в ростовую мишень с двухсот метров не более двадцати трех процентов. Эффективнее использовать в качестве дубинок, но и тут есть проблема, дерево ложа может расколоться при сильном ударе.

Я сжал зубы, этих людей отправляли в бой с мусором, который годился только на переплавку. Это было не просто разгильдяйство, это было преступление. Мы дошли до самого конца казармы. Здесь, в самом темном и сыром углу, у окна, забитого фанерой, и рядом с дверью, ведущей, судя по запаху, в умывальник, стояла самая убогая койка, нижний ярус. Сержант Матвеев остановился и с нарочитой ленцой ткнул в нее большим пальцем.

— Ваша койка, ваше благородие, — процедил он, и в том, как он произнес это «ваше благородие», было столько яда, что им можно было бы травить крыс. — Располагайтесь.

Он обвел казарму широким жестом, словно хозяин, демонстрирующий гостю свои владения.

— Ужин через час. Если, конечно, вы такую баланду есть будете. А то, может, вам из города чего привезти? Фазана там, или шампанского?

Несколько солдат, стоявших поблизости, тихо фыркнули. Это был прямой вызов, проверка на вшивость. Он ждал, что я взорвусь, начну орать, угрожать трибуналом.

Я молча посмотрел на убогую койку. Потом перевел взгляд на сержанта. В его глазах, цвета мутной речной воды, стояло неприкрытое презрение и вызов. Он был уверен в своей правоте, в своей силе, в том, что он хозяин этого маленького ада.

Я не стал повышать голос. Я просто посмотрел ему прямо в глаза, спокойно и холодно.

— Понял, сержант. Спасибо за заботу, можете быть свободны.

Мое спокойствие, кажется, сбило его с толку больше, чем любая ругань. Он ожидал чего угодно, но не этого ледяного, вежливого безразличия. Он на мгновение смешался, открыл было рот, чтобы сказать еще какую-то гадость, но передумал. Зыркнув на меня в последний раз, он развернулся на каблуках и, чеканя шаг, пошел к выходу.

Я остался один, медленно опустился на край койки. Она протестующе скрипнула, словно старая карга. Я не стал разуваться или снимать куртку. Просто сидел, опираясь на трость, и смотрел перед собой.

Солдаты, поняв, что представление окончено, снова занялись своими делами. Но я чувствовал их взгляды. Они буравили мне спину, ждали, когда я сломаюсь.

Я опустил руку и коснулся холодного металла трости. Внутри, под слоем дерева и стали, дремали наниты, готовые по моей команде превратить эту палку в смертоносное оружие. В моем мозгу жила Алиса, искусственный интеллект, способный просчитать любую тактическую задачу. Я был сильнее, умнее и опаснее, чем любой человек в этой казарме.

Но здесь, в этой вонючей, промозглой дыре, все это не имело значения. Здесь правила сила духа. И уважение здесь не давали за красивые глаза или столичные рекомендации. Его нужно было вырвать. С кровью.

Я посмотрел на свои руки, моя первая, самая главная война начиналась здесь и сейчас. И первым моим противником был не враг за границей, а эта всепоглощающая, удушающая безнадега. И эти тридцать пар пустых, мертвых глаз.

* * *

Ночь в казарме была похожа на погружение в братскую могилу. Скрип провисших коек, кашель, пьяный бред, чей-то тихий плач во сне и густой, невыветриваемый смрад создавали симфонию отчаяния. Я не спал, лежал на своей убогой койке, слушал и анализировал. Консоль, работая в пассивном режиме, каталогизировала звуки, создавая акустическую карту казармы, отмечая каждого, кто кашлял, кто ворочался в лихорадке. К утру у меня был полный медицинский анамнез на половину роты. Картина была так себе.

Утро не принесло облегчения. Подъем по сигналу ржавого горна, ледяная вода в умывальнике, от которой ломило зубы, и завтрак в столовой, где давали нечто, отдаленно напоминающее кашу. Серая, безвкусная бурда, которую солдаты поглощали с тем же выражением лиц, с каким вчера смотрели на меня. Я заставил себя съесть несколько ложек. Здесь нельзя было показывать брезгливость.

Я как раз вернулся в казарму, когда по центральному проходу, расталкивая сонных солдат, пронесся дневальный.

— Поручик Строганов! К командиру роты! Живо!

Он выкрикнул это так, словно я был не офицером, а проштрафившимся рядовым, и, не дожидаясь ответа, умчался дальше по своим делам. Солдаты, слышавшие приказ, проводили меня взглядами, в которых читалось злорадное любопытство. Представление продолжалось.

— Командир роты, капитан Глеб Орлов, — тут же возник в моей