Вы пришли умереть - Байтал Джи

«Эстебан, лесопилка — не твой удел. Твоя многоликая душа раскроется лишь тогда, когда ты сладишь её со своим страхом, сольёшься с ним, будешь копать его долго и методично, как истинный археолог. Мы повстречались неслучайно, ведь ты, мой дорогой, станешь важной частью плана самого мироздания, вселенной, если позволишь. Ты должен передать это письмо одной прелестной даме. Она сама тебя найдёт в том месте, где ты будешь искать себя». Слог его завораживал.

— И вы вот так, слово в слово, запомнили? Ну, по вашим словам, это не мужчина, а чопорный джентльмен не из нашего времени, — чувствую, как веко начинает раздражающе подёргиваться, и стараюсь охватить взглядом как можно больший периметр для планирования манёвра.

— Думаю, вы слышите, что я пытаюсь свой лексикон расширять, но я и не дурак, понимаю, что звучу нелепо. Но он меня так впечатлил. Этот мужик. То есть мужчина. И вот я ему с той поры пытаюсь немножко подражать. «И он вручил мне конверт», — могильщик Эстебан протянул мне конверт с силуэтным теневым портретом: девушка в ¾ смутно напоминала меня, но это могло быть лишь игрой воображения. Однако в уголке конверта от руки было написано карандашом: «спросит Байталову».

— Так значит, вы думаете, что я поверю в вашу хитровыдуманную историю? Что вы, собственно, от меня хотите? Денег? Сейчас предложите мне свои услуги медиума? Расскажете, как бабушка на том свете мною гордится? — раздражённо наседала я. От вдруг накатившей злобы на лбу вздулась маленькая венка, а щёки и нос предательски раскраснелись, как и всегда, когда я нервничала. Было стойкое ощущение, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, но мне было не до ощупывания пульса и других невротических ритуалов. Это была битва, в которой я намеревалась выиграть во что бы то ни стало.

— Я вот так и знал, что вас напугаю, дикарь этакий, — парень звонко ударил себя ладонью по макушке — Понимаю, как со стороны это выглядит: какой-то страшный бабаец из рода бабайцев ходит-бродит, следит, письма какие-то даёт и про призрака в пальто задвигает. Ой. То есть рассказывает. Но всё, что я вам говорю, — правда. Я и сам понял, что это всё было не сном, когда пошёл гулять и вдруг засмотрелся на птичку. Красивую такую, ну просто загляденье! А гулял я возле кладбища. Кстати, возле этого вот самого. Я живу на конечной 20 автобуса, относительно недалеко. И птичка такая раз и села на ворота, а прямо возле них стоит Толли.

— Толли?

— Ага.

— Поистине дикая история, ничего не скажешь, Эстебан, — я настолько боялась сказать лишнего, что не заметила, как плотно сжала челюсть. Хоть спутник и дикий, обижать его цоканьем и смешками почему-то не хотелось.

Всё происходящее так сильно походит на бред сумасшедшего, что остаётся только наслаждаться этим безумием и украдкой искать хоть одну живую душу на случай, если Эстебан, со всей его непосредственностью, вдруг вытащит из-за пазухи тесак или короткоствол.

— А я о чём, — глотая воздух и кашляя выдавил могильщик, — и вот Толли… Стоп. Вы же не поняли, наверно, что за Толли! Вот я дурак-пенёк. Толли — могильщик здешний, лучший работник десятилетия! Он сам так сказал, если что. Я спросил: «А кто тебя так титуловал?». На что он сказал, что «Ни один его клиент не жаловался», вот, мол, весь секрет его успешной карьеры.

— Ближе к делу, Эстебан, ради бога.

— Да-да! Так вот. Там копал свежую могилку Толли, и я понял всё. Ну, не то, чтобы прям всё-всё. Про кота в коробке, который технически дохлый, но теоретически живой, я всё ещё не очень понял. Но вот что мужчина в плаще говорил о кладбище я понял основательно. Хотите знать почему?

— Нет.

— Я до мурашек боюсь, — он понизил голос, и, придвинувшись чуть ближе, прошептал, — мертвяков-скелетонов.

— Злой рок или ирония судьбы, получается, — от чуть влажного горячего шёпота на ухо стало до распирания в груди неловко, пришлось надеть броню из иронии и снова сделать беззвучные полшага назад.

— Вовсе нет. Мой собственный выбор. Ну, мой и чуточку загадочного мужчины. Я просто понял и про страх, и что его нужно копать, и всё сошлось, как в мозаике, где потерял кусочек, детальку малюсенькую, и вдруг нашёл её прилипшей к заду! Ой…, — Эстебан зарделся, так как, как мне кажется, по натуре был очень скромным человеком. Я сразу просканировала его своим эмпатическим чутьём: в общении с женщинами не терпел сальностей и фривольности. Хоть в мире, где мы живём, из уст детей чаще тиканья часов вылетают более забористые и витиеватые крепкие словечки, есть ощущение, что в мире Эстебана слово «зад» при женщине было сродни публичной наготе.

Хотя, думаю, с мужчинами он такого смущения не испытывает, с ними он забористый матершинник, такой, что уши бы краснели. Не стала глумиться и подтрунивать над таким сокровищем и постаралась сместить акцент беседы, уже не ожидая, что она когда-то придёт к какой-то конкретике.

— А вам не кажется, что вы восприняли слова этого господина слишком буквально? Копать. Страх, — я развела руками, изобразив Фемиду, чтобы показать, на каких разных полюсах находятся якорьки, которые парень с таким трудом выудил из речи незнакомца.

— Нет. Я же не псих.

— И то верно. К чему это я, действительно? — на губах застыла глупенькая улыбочка, такая, когда у тебя трижды спросили что-то важное, а у тебя вдруг включилась фантомная глухота и ты вынужден лишь кивать и улыбаться, как пластиковый болванчик.

— Я это всё вёл к тому, что загадочный мужчина же, получается, оказался провидцем! И я, по его же словам, нашёл себя в итоге.

— А вы нашли?

— Не знаю. Если честно, я не то, чтобы себя терял. Я себе в целом всегда нравился: простой, честный, в меру ленивый, не какой-то там нахал и задира. Обычный я, с обычными мечтами и обычными интересами. Не всем быть героями, хотеть быть мускулистым богом или крутым парнем с гитарой. Мне не нужно сражаться с чудищами и не нужно собирать стадионы, чтобы считать, что жизнь удалась. Она и так удалась, ведь я живой.

Жить мне ну очень нравится: нюхать что-то приятное, кушать вкусную еду, смеяться так, что аж болят бока и скулы, и даже грустить мне нравится, ведь после грусти первое хорошее, что случается, всегда так сладко ощущается. Прям в этой первой послегрустевой радости и есть вся