Хроники Аластора 1-3 - Джек Холбрук Вэнс

– Ха! – Скорлетта изобразила насмешливое удивление. – С какой стати?

– Я хотел бы жить с Кедидой.

– А я буду делить спальню с бормочущим во сне, выжившим из ума старикашкой? Никогда в жизни!

– Джантифф, не живи в одной квартире с женщиной, которая тебе нравится. Слишком тесный контакт приводит к трениям, – посоветовал Эстебан.

– И какой смысл ежедневно совокупляться с одним и тем же человеком? – добавила Кедида.

– А какой смысл вообще совокупляться? – внесла свою лепту Танзель. – Одно пыхтение да сопение.

Эстебан продолжал перелистывать рисунки:

– Надо же! А это у нас что такое?

Танзель возбуждённо ткнула пальцем в картон:

– Это ты и Скорлетта! Вот старый Сарп. А этого громилу я не знаю.

Эстебан рассмеялся:

– Не слишком похоже. Если я и вижу здесь какое-то сходство, то исключительно в том смысле, что Джантифф придаёт всем лицам одинаковое выражение.

– Ничего подобного! – возмутился Джантифф. – Лицо – символ, графическое отображение личности. Подумайте сами! Запечатлевая речь, мы записываем буквенные символы. Запечатлевая личность, мы рисуем лицо. Я рисую неподвижные, спокойные лица, чтобы не искажать их символический смысл.

– Уж эти мне рассуждения выше облака ходячего, – вздохнул Эстебан.

– В них нет ничего сложного! Подумайте ещё раз! Я могу нарисовать двух людей – например, смеющихся после того, как кто-то удачно пошутил. Один – сварливый, вздорный тип, другой – человек добродушный и любезный. Так как оба смеются, тот, кто рассматривает рисунок, может подумать, что оба – люди добродушные. Но если черты лица неподвижны, ничто не мешает проявляться индивидуальным свойствам, то есть личности.

Эстебан умоляюще выставил ладони:

– Довольно! Сдаюсь! У меня нет ни малейшего сомнения в том, что у тебя прирождённый талант к проделкам такого рода.

– Прирождённый талант тут ни при чём, – упёрся Джантифф. – Мне пришлось учиться многие годы.

Умница Танзель спросила:

– Разве это не элитизм, когда человек стремится что-то делать лучше остальных?

– Теоретически – несомненно, – серьёзно кивнула Скорлетта. – Но Джантифф живёт в Розовой ночлежке – значит, элитистом быть он не может.

Эстебан усмехнулся:

– В каких ещё преступлениях можно обвинить элитиста Джантиффа, дорогие товарищи?

Танзель задумалась:

– Джантифф – монополист, потому что всё свободное время посвящает личным интересам, а со мной не делится, хотя он мне страшно нравится.

Скорлетта хрюкнула:

– Его наклонность к сюсюканью с детьми – извращённая форма сексуализма. Видите, как он действует на Танзель?

– Кроме того, он – эксплуататор, потому что хочет единолично пользоваться телом Кедиды.

Джантифф открыл рот, чтобы произнести гневную речь в свою защиту, но не нашёл слов. Кедида похлопала его по плечу и обратилась к Танзель:

– Не беспокойся, малышка. Мне он тоже нравится, а сегодня он может монополизировать меня, сколько хочет, потому что сегодня мы вместе идём на стадион.

– И я не прочь! – откликнулся Эстебан. – Дерутся гигант Шкунер – его недавно привезли – и пегий Веварк. Говорят, оба злые как черти.

– Всё может быть, но я без ума от Киззо – он погоняет голубым Джамули во втором номере. Ох, он такой храбрец и красавчик, я просто таю, когда его вижу! – сказала Кедида.

Эстебан задумался:

– Киззо, пожалуй, хватает через край, стараясь произвести впечатление – в коленях-то он слабоват… Тем не менее бесстрашия ему не занимать – по сравнению с ним Ламар и Кельчафф выглядят парой пугливых старых дев.

– Ну вот, так всегда! – обиделась Скорлетта. – У меня тухта сегодня, куда я пойду?

– Сбереги талоны на цыган, – посоветовал Эстебан. – Если хочешь поехать на пикник, конечно.

– Верно. Пора красить шары. Где бы взять ещё краски? – Взгляд её расчётливо остановился на Джантиффе. Тот поспешил занять оборонительную позицию:

– Я не могу больше раздавать пигменты. У самого почти ничего не осталось.

Эстебан спросил у него:

– А ты не хочешь поехать на пикник?

Джантифф колебался:

– Я уже фуражировал – не могу сказать, что мне понравилось.

– Дорогой мой, это же разные вещи! У тебя озоли остались?

– Немного. Они надёжно спрятаны, прошу заметить.

– Тогда ты можешь себе позволить попировать. Я займу тебе место.

– Но… хорошо. Где и когда состоится пир?

– Когда? Как только я закончу приготовления. Всё должно быть как положено, до последней мелочи! Где? В Потустороннем лесу, разумеется, где ничто не мешает наслаждаться чудесным видом и свежим воздухом. Я недавно познакомился с подрядчиком Шубартом – он предоставит аэромобиль.

Джантифф невесело рассмеялся:

– Кто у нас теперь эксплуататор, монополист, олигарх и тому подобное? Как насчёт эгализма, товарищ Эстебан?

Эстебан остался воплощением добродушия, но в голосе его появилась резкость:

– Эгализм – превосходная вещь, я поддерживаю равноправие целиком и полностью! Тем не менее к чему отрицать очевидное? Каждый хочет взять от жизни всё, что может. Будь моя воля, я стал бы подрядчиком. Может быть, у меня ещё получится.

– Ты выбрал неподходящее время, – заметила Кедида. – Видел объявление в последнем выпуске «Концепта»? Шептуны говорят, что подрядчики обходятся слишком дорого, и настаивают на проведении реформ. Может быть, скоро вообще не будет никаких подрядчиков.

– Даже так? – фыркнула Скорлетта. – А кто будет работать?

– Понятия не имею, – пожала плечами Кедида. – Я не Шептун и не подрядчик.

– Спрошу старину Шубарта, – пообещал Эстебан. – Ему всё известно.

– Ничего не понимаю! – пожаловалась Танзель. – Я думала, подрядчики – нечистоплотные иностранцы, жадные и невежественные. Им поручают выполнять за нас грязную работу. Почему ты хочешь стать подрядчиком?

Эстебан веселился:

– Из меня выйдет чистоплотный, вежливый и сознательный подрядчик – совсем как я!

Кедида вскочила на ноги:

– Джантифф, пойдём! Пора торопиться, займут все лучшие места! И захвати талоны – на прошлой неделе я растратилась в пух и прах.

Поздно вечером Джантифф возвращался домой по магистрали Диссельберга. Шункерия[53] превзошла все его ожидания – яркие впечатления и необычные ощущения переполняли память.

Задолго до начала представления проходы, ведущие на стадион, плотно забила толпа. Джантиффа окружали предвкушающие развлечение лица: влажно блестящие глаза, возбуждённо болтающие, смеющиеся рты – эти люди ничем не напоминали блаженно оцепеневшие статуи на скользящем полотне Унцибальской магистрали! Стадион – циклопическое сооружение – поднимался, заслоняя небо окружённой лесом опор ступенчатой воронкой: ярус за ярусом, контрфорс над контрфорсом, балкон на балконе. Бесчисленные головы сливались, напоминая нерезкий, чуть шевелящийся ковёр, ниспадавший по сегментам ярусов, как дорожки колоссальных сходящихся лестниц. Отовсюду доносился непрерывный рокочущий гул, хриплый, как далёкий прибой, быстро набиравший силу или замиравший в зависимости от событий.

Предварительные церемонии показались Джантиффу растянутыми: битый час по полю вышагивали туда-сюда музыканты в коричневых ливреях с лиловыми погонами и отворотами, производя неимоверный шум с помощью завывающих рогов, рокочущих басовых резонаторов и ослепительно сталкивающихся метровых цимбал. Наконец поднялись ворота восьми арочных порталов: на пьедесталах самоходных колесниц выехали восемь шункеров. Герои толпы объехали поле, глядя прямо вперёд, будто околдованные неким роковым зрелищем. Ни разу не повернув головы, каждый скрылся под той