Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

как я писал Гаранину в декабре сорок второго. Но Бабкину — нужны были именно правила. Он их применит — и применит ровно.

Это и было — мой метод в его форме. Не блестяще, но — устойчиво.

Десятого октября я ехал из дивизии Бабкина в дивизию Хохлова.

Дорога была — обычная для нашего сектора в октябре сорок третьего: разбитая колея, грязь до полуоси, поля с пятнами не убранного ноябрьского снега (хотя ещё октябрь — но Украина шла в зиму рано в этот год). Огурцов — рядом со мной в кузове машины. Шофёр впереди, тот же ефрейтор, который раньше у меня служил.

В сорока километрах от штаба фронта мы свернули с большой дороги на проселок. По этой дороге — деревня Большая Лука, через которую я должен был проехать к Хохлову.

Большая Лука — название я не знал из той жизни. Просто деревня, одна из сотен. Огурцов посмотрел в окно.

— Серёж.

— Да.

— Что-то — не так.

Я посмотрел.

Деревня впереди была — целая. Дома стояли. Это уже было редкостью в октябре сорок третьего. Сожжённые сёла попадались каждый второй раз. А — Большая Лука стояла. Это означало — освободили быстро, без боёв.

Но — не было дыма из труб. Не одного.

Это было — необычно. Жилая деревня в октябре, при холодах под утро — должна дымить. Хотя бы из одной избы. У нас в это время года печи топили все.

Никаких дымов.

— Сёма.

— Вижу.

— Шофёр. Стоп.

Шофёр остановил.

Мы вышли. До деревни — метров четыреста.

— Сёма. Идём пешком.

— Идём.

Огурцов снял ремень с автоматом с плеча, проверил магазин. Это была — его привычная подготовка к чему-то непонятному.

Шофёр остался у машины. Мы пошли.

Пришли в Большую Луку через десять минут. Деревня была — пустая. Не «эвакуированная» в смысле «увели жителей». Пустая.

В первой же избе — окно выбито, дверь нараспашку. Внутри — стол с тарелками, на столе — кашица в одной из тарелок, засохшая. Кружка с молоком — высохшая. Хлеб — кусок, четверть буханки, сухой как камень.

Всё это — стояло на столе. Никто не убрал.

— Сёма.

— Вижу.

— Когда это было?

Огурцов посмотрел на кашу.

— Каша — сухая давно. Недели две, может три. Молоко — сложно сказать, могло и засохнуть быстрее.

— Что значит — две-три недели?

— Значит — когда-то в конце сентября. Перед нашим приходом.

Я смотрел на стол.

Хлеб. Каша. Молоко. Семья сидела за обедом. Что-то прервало.

— Идём дальше.

Мы прошли через деревню. В каждой избе — одна и та же картина. Где-то — обед на столе, где-то — постель не убрана, где-то — детская колыбель пустая, с одеялом в ней.

Никаких следов борьбы. Никаких пятен крови. Никаких трупов. Никаких звуков.

Просто — деревня, из которой все вышли в один день, и не вернулись.

В шестой избе — Огурцов остановился.

Я подошёл.

Это был — детский угол. Игрушки в углу — деревянная лошадка, тряпичная кукла, каракули на бумаге. На каракулях — буквы крупным почерком. Я наклонился, прочёл.

«Мама приходит за маленькой».

Под этим — каракули в виде женщины и ребёнка. Ребёнок поменьше держит мать за руку.

Я смотрел.

— Сёма.

— Да.

— Что это?

— Это — детская картинка. С подписью. Кто-то учил ребёнка писать.

— Сколько лет ребёнку?

— Шесть-семь по почерку.

— Шесть-семь.

Я выпрямился. Посмотрел вокруг — в избе стояло несколько детских вещей. Одеяло маленькое, в кроватке. Шарф полусвязанный — кто-то начал и не закончил. На полу — варежка.

Одна варежка. Без пары.

Я её поднял. Розовая, маленькая, на четыре пальца.

— Сёма.

Огурцов посмотрел на меня.

Я молчал.

Огурцов забрал варежку из моей руки. Положил на полку у двери. Молча.

— Идём, — сказал он.

— Идём.

Мы вышли.

В девятой избе — Огурцов остановил меня жестом. На крыльце — лежал предмет. Я подошёл — это был детский ботинок. Один. На вид — пятой-шестой размер. Шнурки развязаны, как будто ребёнок выскочил на улицу босиком, потеряв ботинок.

— Сёма. Это значит — выводили в спешке.

— Знаю.

— Ребёнок выскочил, потерял ботинок, никто не остановил.

— Знаю.

Я смотрел на ботинок.

Потом — поднял глаза. Огурцов смотрел в сторону. Не на ботинок. Не на меня. Куда-то вдаль, по улице деревни.

— Сёма.

— Да.

— Ты в порядке?

Огурцов помолчал.

— Не в порядке.

Я подошёл к нему.

Огурцов плакал. Тихо, без всхлипов, но — слёзы шли по щекам.

Я никогда не видел Огурцова плачущим. Ни в Сталинграде, ни на Дону, ни под Ржевом, ни у Кулика на могиле.

Сейчас — плакал.

— Сёма.

— Серёж.

— Да.

— Это — мои.

— Что — твои?

— Мои деревенские. У них — то же самое было. У меня в деревне — тоже могла быть Большая Лука.

— Твоя деревня — за Уралом.

— За Уралом не была. Но могла бы.

— Сёма. Сядь.

Мы сели на крыльцо рядом с ботинком. Огурцов вытер лицо тыльной стороной ладони. Достал кисет — машинально, из привычки. Сворачивал самокрутку с дрожащими руками.

Я ждал.

Он закурил.

— Серёж.

— Да.

— Я воюю с июня сорок первого. Двадцать восемь месяцев. Я никогда — никогда — так не плакал.

— Знаю.

— Я считал — у меня крепкая голова. Что я могу — что угодно вынести.

— Ты можешь.

— Ботинок — не могу.

— Не один ты не можешь. Я — тоже не могу.

— Ты плакал?

— Нет. Но — не могу.

Огурцов докурил. Долго.

— Серёж.

— Да.

— Что мы — теперь делать будем?

Я думал.

— Мы — будем доделывать.

— Что — доделывать?

— Доделывать войну. До конца. До Берлина.

— До Берлина.

— До конца.

— Чтобы — не было больше Большой Луки.

— Чтобы не было.

Огурцов кивнул.

Помолчали.

— Серёж.

— Да.

— Я — другой стал.

— Знаю.

— Я раньше воевал — потому что война была. Сейчас — буду воевать, чтобы они — не вернулись.

— Это — то же самое, Сёма. Просто — сильнее.

— Это — другое.

— Может, и другое.

— Точно — другое.

Я кивнул.

— Сёма. Нам надо ехать.

— Знаю.

— К Хохлову.

— К Хохлову.

— Идём.

— Идём.

Мы встали. Огурцов посмотрел на ботинок. Поднял его. Понёс с собой.

— Зачем?

— Не знаю. Не могу оставить.

— Хорошо.

Мы пошли к машине.

Шофёр у машины ждал.

— Долго вас.

— Долго, — сказал Огурцов.

— Что в деревне?

— Деревня пустая.

— Жителей нет?

— Нет.

— Почему?

Огурцов не ответил. Сел в машину. Я — рядом.

Шофёр посмотрел на нас. Потом — на ботинок в руках Огурцова. Понял что-то. Закрыл рот. Завёл машину.

Мы ехали к Хохлову молча.