Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

отчёт — мысли. Где, по его мнению, у дивизии — слабое место. Что бы он, если бы был на месте Хохлова, поправил. Какие у него — тревоги.

Хохлов слушал.

К концу двадцати минут — взгляд его изменился. Раньше он смотрел на Симонова — как смотрят на упрямого подчинённого. Сейчас — как на человека, у которого есть голова. Это была — другая оптика.

— Симонов. — сказал Хохлов наконец. — Вы мне это раньше говорили?

— Говорил. Не так подробно.

— Почему не подробно?

— Потому что — короткие приёмы у вас. По службе.

— А — вне службы?

— Вне службы — мы с вами не пересекаемся, товарищ полковник.

Хохлов помолчал.

— С завтрашнего дня — пересекаемся. Раз в неделю — у меня в избе, вечером. Без формы. Чай.

— Так точно.

Хохлов обернулся ко мне.

— Майор. Это — ваш метод?

— Один из.

— Это — простой метод.

— Все методы простые. Сложно — их применять.

Хохлов кивнул. Это было — первое полное согласие за наши девять дней.

Метод — приживался.

Я был — доволен.

Но — в голове — оставалась Большая Лука.

Огурцов уехал из дивизии Хохлова на третий день — мы условились, что он едет в дивизию Бабкина и там пробудет три дня, чтобы наладить связь с местным старшиной (это была его собственная инициатива — иметь «своего» в каждой дивизии, к которой я приезжал). Он вернулся через четыре дня. Когда я его увидел в палатке у себя — он что-то достал из вещмешка. Маленькое.

— Серёж.

— Да.

— Я — это нашёл.

Это была — вторая варежка. Парная к той, что я держал в руке в Большой Луке.

— Сёма. Откуда?

— Я заехал в Большую Луку на обратном пути. Прошёлся ещё раз. Под крыльцом нашёл — между ступенями. Видимо, там и забыли.

Я смотрел на варежку.

— Сёма. Зачем?

— Не знаю. Парные. Не должны быть врозь.

Я взял варежку. Положил рядом с ботинком на тумбочке. Теперь там было — три предмета: ботинок, варежка из той избы, варежка из-под крыльца. Маленький инвентарь чужой жизни.

— Сёма.

— Да.

— Ты что — едешь туда специально.

— Не специально. По дороге. Я не могу мимо — ехать.

— Я тоже не мог.

— Знаю.

Огурцов сел рядом со мной на койке.

— Серёж. Я знаю — что мы — старики становимся.

— В каком смысле?

— Я раньше — двигался дальше. Не возвращался. Сейчас — возвращаюсь, чтобы найти варежку. Это — старость.

— Это не старость.

— А что?

— Это — то, что в нас уже не может пройти мимо.

— Это и есть старость.

— Может, и старость.

Огурцов кивнул.

— Серёж.

— Да.

— Я тебе — никогда не говорил одну вещь.

— Слушаю.

— Я тебя — люблю как брата. Я не говорил, потому что — слова такие в деревне не носят. Сейчас — говорю. Чтобы было — сказано.

Я смотрел на него.

Огурцов не плакал — но в глазах было то же, что в Большой Луке. Тяжесть, которая в нём созревала с двадцать восьми месяцев войны.

— Сёма.

— Да.

— Я тоже.

— Знаю.

— Я не сказал — потому что — слова такие у нас в той жизни тоже не носят.

— У всех мужиков одинаково.

— Одинаково.

Помолчали.

— Сёма. Сейчас — у нас сказано.

— Сказано. И — я больше этого слова не повторю. Сегодня — нужно было.

— Один раз — достаточно.

— Один раз — достаточно.

Я кивнул.

Огурцов лёг на свою койку. Закрыл глаза. Я — на свою.

В палатке — было тихо. Снаружи — гудел тыловой механизм фронта: грузовики, голоса, артиллерия далеко.

Большая Лука была — в нас обоих.

И — та самая короткая фраза «как брата» — тоже была.

Это были два события за один вечер, и оба — поворот.

Я писал Коневу отчёт. Не только по дивизиям, а и про то, что увидел в Большой Луке. Не как лирика — как — необходимое.

'Товарищ генерал армии. По дивизиям — отчёт прилагаю. Бабкин — будет работать на правилах, если уберём Долгушина. Хохлов — сговорчивее, чем казался, но требует регулярной работы. Кузьмин — рекомендую снять.

И — отдельно. По дороге между дивизиями я проехал через село Большая Лука Полтавской области. Деревня — вся вывезена, по моим данным, в конце сентября. На столах — недоеденная пища. На крыльцах — детские вещи, оставленные при выводе. Это — освобождённая нами территория, и это — то, ради чего мы воюем. Я считаю важным, чтобы офицеры штаба фронта это знали — не как военную статистику, а как факт.

С. Ларин.'

Конев ответил через день.

«Майор. Получил. Села пройду сам — поеду в район Большой Луки на этой неделе. Спасибо за то, что обратили внимание. И. Конев.»

Конев поехал. Я этого не видел — был у Хохлова. Но Зыкин потом мне рассказал — он сопровождал командующего. Конев в Большой Луке простоял два часа. Прошёл всю деревню. На крыльце той избы, где был детский ботинок, — остановился, постоял минут пятнадцать. Не сказал ничего. Потом — уехал.

Через два дня — по фронту прошёл его приказ. Не оперативный — другой. Каждой дивизии — выделить из тылового запаса людей и средств для обустройства освобождённых сёл, в которые возвращаются жители. Это была — мелочь в общем масштабе, но — это было то, чего раньше не делали систематически. Конев сделал это в мобильной форме, и фронт — выполнил.

Я смотрел на приказ. Огурцов — рядом.

— Серёж.

— Да.

— Ботинок — сделал.

— Сделал.

— Не «арифметика».

— Не арифметика.

— Это — твой счёт.

— Это — мой счёт.

Огурцов кивнул.

— Тогда — мы работаем. Дальше.

— Дальше.

Двадцать восьмого октября я перевёлся к Иваньковскому — на короткое.

Иваньковский ждал. Принял, как родного. Они выходили на исходные для форсирования Днепра — это шло на Правобережье.

— Серёжа.

— Иваньковский.

— Через неделю — форсируем.

— Знаю.

— Ты — со мной?

— На форсировании — да. Конев пустит, если попрошу.

— Попроси. У меня — там тяжело будет, и я хочу — рядом.

— Попрошу.

Мы сидели у него в штабной избе — у него теперь была изба, не палатка. Иваньковский вышел в звание полковника — за Курск ему дали по линии гвардейских частей.

— Серёж. Расскажи — как у тебя в штабе.

Я думал.

— Иваньковский. У меня в штабе — другая работа. Не в дивизиях. Я скучаю.

— По чему?

— По тому, что вижу человека в лицо. В штабе — карта на столе, цифры, дивизии как номера. Конев работает с этим