Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

Я смотрел на него.

— Конкретно — что хотите?

— Конкретно — вашу оценку оперативной обстановки. По всем направлениям. Без оглядки на то, что вам положено по уровню. Я хочу — мнение человека, который год работал в дивизиях.

Я думал.

— Антонов. Я скажу — то, что вижу.

— Слушаю.

— Юг — разовьётся быстро. Правобережье добьём весной, выйдем на старую границу Союза в районе апреля-мая. Это будет — успех, но за ним — оперативная пауза, потому что коммуникации не успеют.

Антонов кивнул.

— Дальше.

— Центр — ключевой. Здесь — белорусская группировка немцев, которая до сих пор не понесла больших потерь. Если их не разбить — они будут угрожать всему фронту. По моему мнению — главная стратегическая операция сорок четвёртого должна быть здесь, летом.

— Когда?

— Июнь-июль. Раньше — не получится по подготовке. Позже — потеряем темп.

— Размер?

— Очень большой. Несколько фронтов. Многоэтапная.

Антонов смотрел.

— Это вы — сами думаете?

— Сам.

— Совпадает с тем, что мы планируем.

— Это видно по передислокациям.

Антонов чуть приподнял бровь.

— По каким передислокациям?

— По тем, что вижу на участках, через которые перевожу. Нашему фронту — резервы тянут не на юг, а — на центр. Это значит — главное будет в центре.

— Майор. Вы — внимательный.

— Спасибо.

— Это — не комплимент. Это — наблюдение.

Я кивнул.

Мы говорили дальше — про конкретные направления, про темпы, про резервы. Антонов задавал вопросы — точечные, проверочные. Сергеев — слушал, иногда вставлял короткое уточнение. К концу второго часа — у меня было ощущение, что я — прошёл какой-то экзамен. Не на знание. На совпадение мышления.

В конце Антонов встал.

— Майор. Вы свободны до завтра. Завтра в одиннадцать — у Жукова.

— Так точно.

— Не нервничайте.

— Не нервничаю.

— Это — видно.

Я вышел.

В коридоре — Огурцов. У окна.

— Ну?

— Антонов сказал — не нервничать.

— Хороший знак.

— Хороший.

Десятого декабря в одиннадцать — я был у Жукова.

Кабинет — в здании Наркомата обороны. Большой, без излишеств. Карта на стене — оперативная, с отметками. Жуков сидел за столом, в форме, при погонах — маршала Советского Союза. Я никогда раньше не видел маршальских погон в живую. Они были — особенные. Не «больше», а — другие. У них своя тяжесть.

— Ларин.

— Так точно, товарищ маршал.

— Садитесь.

Я сел.

Жуков смотрел. Долго — секунд десять. Это было — его манера. Я знал по той жизни — Жуков смотрел на собеседника так, чтобы — оценить за секунду. В секунды он был — точен.

— Ларин. Я вас читал.

— Так точно.

— Три ваших документа за полтора года. Узловая оборона. Глубокая оборона. Послекурский отчёт. Все три — мне понравились.

— Спасибо, товарищ маршал.

— Не за что. У меня — три вопроса.

— Слушаю.

— Первый. У вас в одной из записок — фраза: «Командир, который думает с позиции противника, выглядит так, как будто ничего особенного не делает». Откуда это?

— Из практики.

— Чьей практики?

— Моей.

— Долго длилась практика?

— Вся война.

— Это — два с половиной года.

— Два с половиной года.

— И вам — двадцать три по документам.

— Двадцать три.

— Майор.

— Да.

— Я не буду спрашивать дальше про возраст. Это — Серебров мне сказал. Я уважаю просьбу Зуева.

— Спасибо.

— Не за что. Второй вопрос.

Жуков подвинулся к столу.

— У вас в послекурском отчёте — наблюдение про «остывание метода без носителя». Это — серьёзная вещь. Что вы предлагаете делать после войны?

Я думал.

— Товарищ маршал. Я думал об этом. Метод — нельзя записать в устав целиком. Он — не схема. Он — способ мышления. Записать можно — направление, частные случаи. Но не — всё. Я думаю — после войны нужно — школа. Не институт, не академия. Школа, где — командиры будут учиться у командиров. Не «преподаватель — слушатель», а «опытный — учащийся».

— Это — нестандартно.

— Это — единственный способ.

Жуков кивнул.

— Третий вопрос.

— Слушаю.

— У меня в Ставке — есть несколько мест, в которых нужны — головы. Не по званию, по голове. Если бы я предложил вам — после войны — пойти в одно из этих мест, как бы ответили?

Я думал.

— Товарищ маршал.

— Да.

— Я — не отвечу сейчас. Скажу — после войны.

— Почему?

— Потому что я сейчас — в работе. Я — не могу думать «после войны», пока война идёт. Это — мой принцип.

Жуков помолчал.

— Майор. Это — правильный принцип.

— Знаю.

— Хорошо. Мы — после войны вернёмся к этому разговору.

— Так точно.

Жуков встал.

— Свободны.

Я тоже встал. Козырнул. Пошёл к двери.

— Ларин.

Я остановился.

— Да, товарищ маршал.

— Один — последний вопрос. Уже не — про работу.

— Слушаю.

— У вас — старшина рядом. Огурцов. Из деревни Кубышево, Алтайский край.

— Так точно.

— Я о нём — тоже читал. В ваших отчётах — он упоминается каждый раз.

— Так точно.

— Это — необычно. Старшина в отчётах майора — в каждом.

— Он — со мной с июня сорок первого.

— Знаю. Хороший человек?

— Лучший.

— Тогда — берегите его.

— Берегу.

— Свободны.

Я вышел.

В коридоре — Огурцов.

— Ну?

— Жуков сказал — берегите его.

— Кого?

— Тебя.

Огурцов посмотрел на меня.

— Жуков обо мне знает?

— Я тебя в отчётах часто упоминаю.

— Не подозревал.

— Не упрёк. Я тебя — упоминаю по делу.

— Знаю.

— А Жуков — заметил.

Огурцов кивнул. Долго. Потом сказал:

— Серёж.

— Да.

— Это — много.

— Знаю.

— Я — буду знать, что меня — Жуков знает.

— Будешь знать.

Помолчали.

— Серёж.

— Да.

— Что Жуков сказал — про работу?

— Что после войны — снова поговорим. Может — в Ставку.

— Это — Москва.

— Москва.

— Ты — согласился?

— Не согласился. Сказал — после войны.

— Это — правильно.

— Знаю.

Декабрь у Конева был — тяжёлый.

Дивизии шли вперёд медленно. У немцев на Правобережье — много укрепленных позиций. Мы их брали — но дорого. Каждую неделю — новые потери. В тетради — росло число.

К концу декабря — я писал в тетрадь по двадцать-тридцать имён в неделю. Не «ближних» — общих. Двадцать девять ближних — те же, после Курска, прибавления не было. Это — благодарность всем, кто живой и в строю.

Тарасов вернулся с командирских курсов в начале декабря. Уже капитан-комбат, второй батальон сто двадцатой. Дёмин ему передавал его роту — теперь Тарасов комбат. Я в Москве заехал — нет, не в Москве, в декабре по дороге заскочил на сутки к Шмыгалёву.

Тарасов был — другой. Курсы его сделали — старше. Он знал