Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

Я думал. На карте — лес был — точкой, в которую противник, по логике, должен был тоже выставить наблюдение. Но если разведка говорит — пусто, значит, он этого не сделал. Это было — окно.

— Иваньковский.

— Да.

— Я согласен. Но — кого посылать?

— Лысенков предложил третью роту второго батальона. Командир — старший лейтенант Севастьянов. Ребята с плацдарма, прошли уже первую линию.

— Они уставшие.

— Уставшие. Но они уже на том берегу.

— Кто пошлёт их на эту операцию?

— Лысенков сам. Через двадцать минут. Дай мне твоё одобрение — формальное.

Я смотрел на Иваньковского.

— Ты не нуждаешься в моём одобрении.

— Не нуждаюсь по службе. Нуждаюсь по делу. Я хочу — чтобы ты сказал.

Я думал.

— Делай.

— Спасибо.

— Не за что.

Иваньковский снял трубку. Соединили его с Лысенковым на том берегу. Лысенков подтвердил — Севастьянов готов. Через двадцать минут — рота вышла в лес.

Через сорок минут — Севастьянов доложил. Они вышли в тыл немецкой батарее, которая била по нашей переправе. Атаковали с фланга. Батарея — заглохла. Три орудия захвачены, двадцать пленных.

Сорок минут.

К полудню переправа на нашем участке стала идти быстрее — без той батареи. К вечеру — на плацдарме было четыре батальона. Это уже был — не выступ, а — полноценный плацдарм. Расширяющийся.

Иваньковский — закурил у карты. Я — рядом.

— Серёжа.

— Да.

— Севастьянов прошёл через лес — и батарея пала.

— Да.

— Это — твоя школа.

— Это — твоя дивизия.

— Это — мой подвижный элемент. Который ты придумал.

— Я не придумывал. Это — было в природе боя. Я — назвал.

— Назвал — главное.

Я кивнул.

Огурцов из угла — тихо:

— Майор.

— Да.

— Севастьянов жив?

— Жив.

— Раненых сколько?

— Четверо. Лёгкие.

— Это — мало.

— Это очень мало.

— Значит — сделали быстро.

— Значит — сделали быстро.

Огурцов кивнул. Это была — его мерка. Не «победа», а «как быстро и с какими потерями». По этой мерке — Севастьянов сделал отлично.

К десятому ноября плацдарм у Иваньковского — вышел на тридцать километров в глубину и двадцать в ширину.

Это было — много для вспомогательного. На основном плацдарме у Лютежа — за это же время вышли на пятьдесят на тридцать. У нас — две трети. Но мы — отвлекли на себя силы, которые могли бы пойти против Лютежа. Это и было — успехом.

Шестого ноября освободили Киев. Я узнал об этом по радио в КП Иваньковского — в одиннадцать утра. Левитан читал. Все в палатке встали — связисты, связные, штабные. Я — тоже. Иваньковский — рядом.

Левитан читал сжато, без украшений. «Наши войска, развивая наступление… столица Советской Украины…»

Когда закончил — Иваньковский тихо сказал:

— Серёжа.

— Да.

— Мы — на Правобережье.

— Мы на Правобережье.

— Это — половина дороги.

— Половина.

— Сколько ещё — половин?

Я думал.

— Не знаю. Много.

Иваньковский кивнул.

— Тогда — работаем.

— Работаем.

Огурцов сидел у двери — слышал. Не вставал, как штабные — у него не было того инстинкта вставать на радиосообщение. Он стоял, когда — стоило.

— Сёма.

— Да.

— Слышал?

— Слышал.

— Что думаешь?

— Хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо. Киев — большой город. Теперь — наш.

— И?

— И — один большой город меньше для них, на один большой больше для нас.

Огурцов умел говорить про большие события так, как будто они состояли из маленьких частей. Это была его деревенская — нерасплываемость. Каждое событие — конкретно, в его измеряемых частях.

Я кивнул.

— Сёма.

— Да.

— Конев — там.

— Где?

— В Киеве. Командующий фронтом всегда едет в освобождённый город.

— Ты — поедешь?

— Если позовут.

— Позовут.

— Откуда знаешь?

— Конев тебе верит. Он зовёт верных в важные дни.

Я смотрел на него.

— Ты — растёшь, Сёма.

— Я живу.

Через два дня — вызов от Конева.

«Майор Ларин. Если возможно — приехать в Киев на двое суток. Совещание командного состава в штабе фронта в Дарнице. И. Конев.»

Я показал записку Иваньковскому.

— Поезжай, — сказал он. — У меня плацдарм стоит. На двое суток — обойдусь.

— Точно?

— Точно.

— Тогда — еду.

В Киев я приехал восьмого ноября.

Город был — другой, чем я ожидал. Не разрушенный. Не сожжённый. Не пустой. Просто — другой. В ноябре сорок первого, когда я въезжал в него глазами Ларина из той жизни, по фильмам и фотографиям, он был — большой и живой. Сейчас — большой, но — раненый. Часть домов — без окон, часть улиц — без булыжника (немцы выламывали для дорожного покрытия), часть районов — без жителей. Те, кто остался, ходили по улицам осторожно, как ходят в чужом городе — хотя это был их.

Огурцов смотрел в окно машины.

— Серёж.

— Да.

— Это — Киев.

— Это Киев.

— Большой.

— Большой.

— Я раньше думал — в книгах преувеличивали.

— Не преувеличивали.

— Хорошо.

В Дарнице, на левом берегу Днепра, был штаб фронта. Не «временный, как в палатке», а — настоящий, в школе. Конев меня принял через час после прибытия.

— Майор. С возвращением.

— Спасибо, товарищ генерал армии.

— У меня к вам — два дела. Первое — обзор ваших трёх дивизий. Бабкин, Хохлов, Кузьмин. Второе — отдельный вопрос.

— Слушаю.

— Бабкина и Хохлова я в ближайшее время разводить не буду. Бабкин — на правилах работает, мне нужны устойчивые. Хохлов — открылся, благодаря вам. Спасибо.

— Не за что.

— Кузьмин — снимаю. С двадцатого ноября. Назначаю на его место — генерал-майора Свиридова. Свиридов — кадровый, хорошо себя показал в Прохоровке. Я хочу, чтобы вы с ним в декабре поработали — как с Иваньковским в сентябре.

— Согласен.

— Это — первое.

Конев откинулся.

— Второе. Вас спрашивают в Москве.

Я смотрел на него.

— Снова?

— Снова. Не Серебров. Сергеев.

— Один?

— По бумаге — один. Устно — Сергеев и кто-то ещё, кого он не называет. Я думаю — Антонов.

Я молчал.

— Майор.

— Да.

— Я не спрашиваю — что у вас с Антоновым. Я просто передаю.

— Спасибо.

— Не за что. Едете в декабре, с десятого по пятнадцатое. Я отпускаю. Серебров оформит дорожные.

— Так точно.

— И — последнее. Оставайтесь в Киеве на сегодняшний вечер. У меня — небольшой ужин для своих, в честь освобождения. Я хочу — вас пригласить.

— Спасибо, товарищ генерал армии.

— Не за что.

Я вышел.

В коридоре — Зыкин у своего стола.

— Майор.

— Зыкин.

— Долго на этот раз.

— Дело было.

— Понимаю.

Я подсел к его столу.

— Зыкин.

— Да.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что про Большую Луку Коневу сказал.

Зыкин помолчал.

— Я не должен был.