Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Капитан.

— Майор.

— Нравится комбат?

— Нравится. Я к Дёмину равняюсь.

— Это — хорошее равнение.

— Знаю.

— Дёмин — уже подполковник?

— Да. Со второй декады декабря.

— Хорошо.

— Хорошо.

Шмыгалёв — генерал-лейтенант. Корнилов — снова в строю, командир полка, чуть тише прежнего. Безуглова место — занял другой полковник, я не запомнил фамилию. Гаранин — в звании полковника.

Все — росли. Кто остался — двигался дальше.

Это была — самая лучшая отдача за два с половиной года.

Тридцать первого декабря я был в штабе фронта.

Конев — уехал в Ставку, ему предписали в Москву. Шестого декабря в Ставке шёл какой-то большой разговор по сорок четвёртому, и Конев был в составе. Дарница — без него. Калюжный — за начальника штаба фронта.

Я попросил у Калюжного — встретить Новый год не в штабе. С Иваньковским, на плацдарме.

Калюжный посмотрел.

— Майор. Конев бы не возражал.

— Он мне разрешил вообще.

— Тогда — езжайте.

— Спасибо.

— Не за что.

Я с Огурцовым выехал в дивизию Иваньковского тридцатого. Прибыл — в десять утра тридцать первого.

Иваньковский встретил.

— Серёжа.

— Иваньковский.

— Ты — на праздник?

— На праздник.

— У меня — будет небольшое. Командиры полков. Несколько комбатов. Я.

— Возьмёшь меня?

— Возьму. Я и Огурцова возьму.

— Тогда — берёшь.

— Беру.

Я вошёл в его штаб. На столе — карта плацдарма. Плацдарм за два месяца — расширился до пятидесяти на тридцать. Был — нормальный фронтовой плацдарм, теперь.

— Иваньковский.

— Да.

— Поздравляю.

— С чем?

— С плацдармом.

— Это — наш.

— Это твой.

Он пожал плечами.

— Без тебя — было бы тяжелее.

— Со мной — было.

Помолчали.

— Серёжа.

— Да.

— Сегодня — Новый год. Я хочу одну вещь сказать тебе.

— Слушаю.

— Я в феврале сорок третьего стоял там, где стояли тысячи дивизий. Я был — обычный полковник, командир обычной дивизии. Сейчас — конец сорок третьего, я — командир гвардейской дивизии с плацдармом на Днепре. За одиннадцать месяцев — это огромная разница.

— Это — тебе спасибо, Иваньковский.

— Это нам всем спасибо. Но — без тебя — я бы дольше шёл.

— Может быть.

— Точно. Я знаю.

Иваньковский протянул мне руку. Я пожал.

В одиннадцать вечера — собрались в его штабной избе.

Стол — большой, накрытый: водка, спирт, хлеб, картошка, сало, селёдка, банка сгущёнки (откуда-то добыли). Нас за столом было восемь — Иваньковский, два командира полка (Лысенков и Сидоров), три комбата, я, Огурцов. И Симонов — командир второго полка, тот самый, с кем мы работали с Хохловым. Иваньковский его пригласил отдельно — Симонов был приглашённый, не свой.

Огурцов сидел рядом со мной. Он — за весь вечер не сказал ни слова, пока мы не подошли к Новому году.

В одиннадцать пятьдесят пять Иваньковский налил всем стопки.

— Товарищи. Через пять минут — сорок четвёртый.

Все подняли стопки.

— За тех, кто дошёл до этого вечера.

Выпили.

Я подумал — за два с половиной года это четвёртый Новый год, который я встречаю на войне. Первый — в декабре сорок первого, в избе под Клином, втроём с Огурцовым и Дёминым. Второй — декабрь сорок второго, в подвале школы в Бекетовке, впятером — Огурцов, Дёмин, Кулик, Тарасов, я. Третий — декабрь сорок третьего, в дивизии Бережного на Курске — нас тогда было трое, я с Огурцовым в комбатовской избе, потому что Бережной был в разъезде.

Сейчас — четвёртый. Восемь человек.

Из тех, что были на первом — Огурцов жив. Дёмин — жив, подполковник, в сто двадцатой.

Из тех, что на втором — Огурцов и Дёмин живы. Тарасов жив, капитан-комбат. Кулик — лежит на сельском кладбище у деревни Ольховка под Малоархангельском.

Ровно в полночь Иваньковский — снова налил.

— Товарищи. С Новым годом.

— С Новым годом!

Выпили.

Огурцов — тихо, мне на ухо:

— Серёж.

— Да.

— Я хочу сказать.

— Слушаю.

Огурцов поднял стопку. Я — тоже.

— Товарищи, — сказал Огурцов громко, чтобы слышали все. — Я скажу один тост.

Все обернулись.

Огурцов был — первый раз за вечер заговоривший. Это был — необычный момент. Старшина за столом гвардейских командиров — обычно молчит. Но здесь — Огурцов был — особый.

— Товарищи. Я с Лариным с июня сорок первого. Я думал — не доживу до сорок второго. Думал — не доживу до сорок третьего. Думал — не доживу до сорок четвёртого. Сейчас — стою и думаю, что доживу до сорок пятого. Это — большая перемена.

Все слушали.

— Я — за то, чтобы все, кто сейчас за столом — дожили до сорок пятого. И — за то, чтобы Берлин — был в сорок пятом, а не в сорок шестом или седьмом.

Пауза.

— Это всё.

Иваньковский — не сразу — отозвался.

— Старшина. За что ты так точно — за Берлин?

— Это Ларина мысль. Берлин — точка финала. До неё — нужно дойти.

— Когда — Ларин думал, что Берлин будет?

Огурцов посмотрел на меня.

— В сорок четвёртом, — сказал я. — Я думал в начале — в мае.

— Сейчас?

— Сейчас — конец сорок четвёртого, начало сорок пятого. Иваньковский поправил.

— То есть — год.

— Год.

Иваньковский поднял свою стопку.

— Тогда — за Берлин.

— За Берлин!

Все подняли. Чокнулись. Выпили.

Я смотрел в стопку.

В голове — был не только Берлин. В голове — была — тетрадь. Двести семьдесят восемь имён. И — двадцать девять ближних. Кулик, Безуглов, Зуев, Капустин, Рябов, Кудрявцев, и многие, кого я держал в голове отдельно от тетради. Все — были в этом Новом году вместе со мной. И — за этим столом — и в моей голове.

Я тихо сказал — самому себе, не громко:

— Год.

Огурцов сидел рядом — слышал.

— Год, — повторил он.

— Хватит.

— Если будем идти — хватит.

— Будем идти.

— Тогда — хватит.

После полуночи — мы с Огурцовым вышли из избы.

На улице — мороз, ясно. Полная луна над Днепром. Лёд на реке — толстый, белый. Снег на полях — нетронутый, метров за пятьсот к лесу.

Огурцов закурил. Я стоял рядом.

— Сёма.

— Да.

— Это — четвёртый Новый год.

— Знаю. Считал тоже.

— На первом — нас было трое. На втором — пятеро. На третьем — двое. На четвёртом — восемь.

— Это арифметика.

— Это — счёт живых.

— Не считай — мёртвых. Они не за столом.

— Они — в голове.

— Голова — не стол. Не путай.

— Не буду путать.

Огурцов помолчал.

— Серёж.

— Да.

— Я — хочу