«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

Над правым берегом поднималась сплошная завеса дыма. Через неё проступали обгоревшие стены, трубы и отдельные высокие здания, похожие на чёрные коробки без крыш.

Огонь вспыхивал в разных местах.

Не один большой пожар.

Десятки малых.

Город горел давно и уже не считал это чрезвычайным событием.

— Катер почему не тянет? — спросил я.

Бойко посмотрел к носу.

Буксирный трос провисал.

Мотор катера ревел, но мы почти не двигались.

По барже передавали:

— Намотало!

— Что намотало?

— Конец на винт!

— Трос!

— Не трос! Канат!

Слова ходили от человека к человеку, обрастая подробностями.

Никто толком ничего не знал.

Знали только, что баржа потеряла ход посреди реки, а немецкая артиллерия продолжала стрелять по переправе.

Вокруг нас шли другие суда.

Лодки.

Баржи.

Катера.

Одни двигались к городу с людьми и боеприпасами.

Другие возвращались с ранеными.

На одной лежали носилки в два ряда. Между ними сидел санитар и удерживал капельницу, которой тогда ещё не было. Я моргнул.

Не капельница.

Бутылка с раствором, подвешенная к деревянной стойке.

Мозг Бессонова на секунду дорисовал привычную форму.

Сталинград быстро исправлял ошибки восприятия.

Слева разорвался снаряд.

Осколки чиркнули по воде.

Баржа снова качнулась.

Кто-то поднялся.

— Сидеть! — крикнул я.

Человек замер.

— Товарищ лейтенант, если попадут…

— Если будешь стоять, попадут раньше.

Он опустился.

По рядам прошёл приказ приготовиться покинуть баржу.

Сразу несколько человек посмотрели на воду.

Один сказал:

— Я не умею плавать.

Сказал спокойно.

Будто докладывал о нехватке патронов.

Память подсказала фамилию.

Павлов.

Сержант Яков Федотович Павлов.

Командир пулемётного отделения.

Позже это имя будет знать весь мир.

Сейчас он сидел на ящике с лентами, прижимал к груди автомат и не умел плавать.

— Не спеши, сержант, — сказал я. — Пока приказа купаться не было.

Несколько бойцов усмехнулись.

Коротко.

Страх не исчез.

Но получил другое название.

Это уже помогало.

— Бойко.

— Я.

— Проверить взводы. Никто не прыгает сам. Оружие и пулемёты не бросать. Если баржа начнёт тонуть — сначала люди с тяжёлым снаряжением снимают вещевые мешки. Группами не сбиваться у одного борта.

— Есть.

— Куке где?

— В носовой части.

Старший сержант Куке отозвался сам:

— Здесь, товарищ лейтенант!

— Проследите за пулемётами. Один расчёт к левому борту, другой к правому. Ящики разнести.

— Разнесём.

— Не потому, что стрелять будем. Чтобы при попадании не потерять всё сразу.

— Понял.

Тело Наумова знало этих людей.

Кто сильнее.

Кто надёжен.

Кто выполняет приказ сразу, а кому нужно посмотреть в глаза.

Кто недавно прибыл.

Кто уже был под огнём.

Память не выдавала биографии целиком. Только то, что требовалось для следующего решения.

Я провёл ладонью по лицу.

Тошнота не уходила.

Перед глазами иногда двоилось.

Ничего страшного.

Умереть от контузии можно было позже.

Сейчас немецкая артиллерия предлагала более быстрые варианты.

Со стороны левого берега подошёл бронекатер.

Маленький, низкий, с башней и людьми на палубе.

Моряки бросили конец.

С первого раза не долетел.

Со второго его поймали.

Несколько человек потянули.

Канат натянулся.

Баржа медленно развернулась носом к берегу.

Бронекатер дал ход.

Мы снова двинулись.

Над водой прошли немецкие самолёты.

Высоко.

Их почти не было видно в дымке, но звук заставил людей вжаться в настил.

Зенитки на левом берегу открыли огонь.

Чёрные разрывы появились далеко от самолётов.

Один из них отделился и начал снижаться к городу.

Не к нам.

Пока не к нам.

Я посмотрел на людей.

Лица были молодыми.

Многие — слишком молодыми для того спокойствия, которое старались изображать.

Гвардейская дивизия.

Название звучало тяжело.

Люди внутри него весили столько же, сколько все остальные.

Гвардейское звание не останавливало пули.

Оно только не позволяло первым сказать, что страшно.

— Слушай сюда! — крикнул я.

Головы повернулись.

— На берегу не задерживаться. Взводы собираются за откосом. Пулемётчики не ждут, пока им найдут носильщиков. Боеприпасы наверх сразу. Раненых с берега не тащим к себе — там есть санитарные группы. Не смешиваться с другими ротами.

— А если сразу в бой? — спросил кто-то.

— Значит, войдём в бой своей ротой, а не толпой.

Баржа приближалась к правому берегу.

Город становился больше.

И хуже.

Издали руины казались неподвижными.

Вблизи они двигались.

По склону бежали люди.

К берегу несли носилки.

От стены к стене ползли связисты.

По дороге прошла повозка с боеприпасами. Лошадь была ранена, но продолжала тянуть.

Рядом лежала другая.

Мёртвая.

Телега зацепилась за неё колесом.

Двое красноармейцев пытались освободить ось.

Над ними рвались мины.

Вода у берега была чёрной от тени и нефти.

Бронекатер подвёл баржу не вплотную. До суши оставалось несколько метров.

— Приготовиться!

Люди поднялись.

Слишком много сразу.

— По отделениям! — крикнул я. — Не всем!

Первый взвод начал сходить.

Вода доходила до колен.

Кому-то выше.

Павлов спрыгнул вместе со своим пулемётным расчётом и сразу ухватился за борт.

— Здесь можно стоять, сержант.

— Вижу.

— Значит, уже научился плавать наполовину.

Он оскалился.

— Вторую половину после войны.

Люди передавали ящики из рук в руки.

Пулемёт тащили отдельно от станка.

Вода тянула сапоги.

Снаряд ударил выше по откосу.

Камни и земля посыпались к реке.

Кто-то упал.

Поднялся сам.

— Быстрее! Не кучиться!

Я сошёл последним из первой группы командиров.

Холодная вода вошла в сапоги.

От реки пахнуло сыростью и машинным маслом.

Тело Наумова снова узнало запах.

Волга.

Для него — река детства страны, которую не требовалось объяснять.

Для меня — вода, через которую в одну сторону шли живые, а в другую возвращались те, кому повезло стать только ранеными.

Мы выбрались на берег.

Баржа уже принимала следующих.

Над нами заговорил немецкий пулемёт.

Пули прошли по воде.

Люди пригнулись.

— За откос! — крикнул Бойко.

— Не бегом! — добавил я. — Интервалы!

Бежать хотелось всем.

Именно поэтому нельзя было бежать всем по одной тропе.

Мы поднялись выше.

За береговым уступом имелась узкая полоса относительного укрытия. Там уже стояли другие подразделения, лежали раненые, штабные что-то записывали на ящиках, связисты разматывали катушки.

Город начинался сразу.

Без перехода.

Без окраины.

В нескольких десятках метров от воды стояли первые разрушенные здания.

На стенах висели обрывки штукатурки.

Окна были пустыми.

Некоторые проёмы заложены мешками и кирпичом.

По улице прошла группа бойцов с противотанковым ружьём.

За ними двое тащили раненого немца.

Он шёл сам, но каждый шаг давался отдельно.

Боец с забинтованной головой спросил:

— Какая часть?

— Сорок второй гвардейский.

— Родимцева?

— Так точно.

Он кивнул на город.

— Опоздали.

— К чему?

— К целому городу.

И пошёл к берегу.

Собрать роту удалось не сразу.

Один взвод выгрузился выше по течению.

Два пулемётных ящика остались на барже и вернулись вместе с ней.