«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

нет.

— Поэтому и оставить.

Он кивнул.

— Пулемёты после темноты перенести. Все позиции, с которых стреляли больше одного раза, считать раскрытыми.

— Есть.

— ПТР собрать на правом фланге и в центре. Исправные отделить от тех, которые только числятся исправными.

— Есть.

— Миномёты?

— Стволы есть. Мин нет.

— Расчёты не смешивать сразу со стрелковыми ротами. Отдохнут, получат боеприпасы — снова станут миномётчиками.

Начальник штаба повторял распоряжения.

Не записывал.

Правильно.

Блокнот можно потерять.

Приказ должен оставаться в человеке.

— Связь с полком?

— Восстанавливают.

— Два маршрута.

— Провод почти закончился.

— Тогда основной по обратному склону. Второй хотя бы до первой роты. Дальше посыльными.

— Есть.

Я попытался вспомнить, что ещё.

Вода.

Боеприпасы.

Раненые.

Смена наблюдателей.

Ночные дозоры.

Подходы к высоте.

Имена командиров.

Одно имя не пришло.

Потом второе.

Память Кузнецова начала уходить раньше жизни.

Это испугало сильнее раны.

— Людей пересчитать, — сказал я.

— Уже считают.

— Ещё раз.

Начальник штаба посмотрел на меня.

Понял.

Поднялся и передал приказ.

По траншеям снова пошли фамилии.

Командиры взводов, сержанты и просто те, кто остался старшим, вызывали людей по именам.

Голоса отвечали.

Один.

Второй.

Третий.

Иногда после долгой паузы.

Иногда вместо человека отвечал сосед:

— Убит.

— Ранен, унесли.

— Здесь. Контужен, но здесь.

Некоторые фамилии повторяли несколько раз.

Ответа не было.

Семнадцать контратак.

Утром это было бы числом.

Вечером число превратилось в пустые места между людьми.

В чужого бойца за рукоятками пулемёта.

В сержанта, принявшего взвод.

В миномётчика с винтовкой.

В связиста, погибшего на собственном проводе.

В раненого, который продолжал подавать патроны здоровой рукой.

Ко мне подполз адъютант.

Блокнот всё ещё был при нём.

— Потери подсчитать не можем, товарищ капитан.

— И не надо сейчас.

— Полк потребует донесение.

— Полк получит его ночью.

— Что писать о танках?

Я посмотрел на склон.

Одни машины стояли.

Другие дымили.

Какие-то уже исчезли за складками местности.

Возможно, ночью немцы вытащат половину.

Возможно, отремонтируют.

Возможно, утром они снова появятся перед высотой.

— Ничего не считай, пока не проверят, — сказал я. — Пиши только то, что видел сам.

— Несколько остановлено. Несколько повреждено.

— Этого достаточно.

— А контратаки?

— Семнадцать, если уверен.

Он посмотрел в блокнот.

— Уверен.

— Тогда пиши семнадцать.

Адъютант закрыл его.

— Никогда бы не поверил.

— Я тоже.

Он удивлённо посмотрел на меня.

Я не стал объяснять.

Утром несколько раз был уверен, что не доживу до полудня.

После полудня перестал верить, что увижу вечер.

Теперь солнце опускалось за степь, а тело Кузнецова всё ещё требовало следующего приказа.

Не понимало, что для него приказы закончились.

Санитар снова проверил повязку.

Пульс.

Посмотрел на начальника штаба.

Тот отвёл взгляд.

— Отнесём вас вниз, — сказал санитар.

— Нет.

— Здесь снова начнут стрелять.

— Начнут.

— Тогда почему…

— Батальон должен видеть командный пункт.

— Батальон уже передан.

— Передан. Но ещё не привык.

Они оставили меня у стенки траншеи.

Подложили под спину скатку шинели.

Дышать полусидя было немного легче.

Над гребнем поднималась пыль.

Ветер медленно уносил её к востоку.

Лопатки продолжали звенеть.

Тихо.

Неровно.

Удары раздавались в разных местах, но постепенно складывались в один общий звук.

Кто-то углублял разрушенную ячейку.

Кто-то соединял два окопа.

Кто-то отбрасывал землю от пулемётного гнезда.

После семнадцати контратак люди продолжали копать.

Земля спасала не храброго.

Земля спасала того, кто успел в неё вгрызться.

Храбрых на высоте хватало.

Многие из них лежали на склоне.

До вечера дожили те, кому хватило времени, сил и упрямства выкопать ещё несколько ладоней земли.

Начальник штаба вернулся.

— Связь с полком восстановили.

— Хорошо.

— Передали: высота удержана.

— Хорошо.

— Спрашивают о вас.

— Что ответил?

Он помолчал.

— Что вы тяжело ранены.

— Правильно.

— Может быть, всё-таки вниз?

Я покачал головой.

Даже это движение отняло силы.

— Высоту держать, — сказал я.

Начальник штаба сжал челюсть.

— Удержим.

Я посмотрел на людей.

Они и без меня продолжали копать.

Слова действительно оказались лишними.

Ветер прошёл по сухой траве.

На несколько секунд донёс запах нагретой земли, пороха и машинного масла.

Потом звук лопаток начал удаляться.

Хотя люди работали совсем рядом.

Сначала перестала болеть рана.

Потом исчез холод.

Траншея потемнела по краям.

Начальник штаба что-то сказал, но я уже не разобрал слов.

Последним остался короткий металлический удар.

Лопатка снова вошла в землю.

Я успел подумать, что этого будет достаточно ещё на несколько сантиметров.

Потом сердце Александра Александровича Кузнецова остановилось.

Высота 180,9 осталась за батальоном.

Глава 15. Город уже стрелял

15 сентября 1942 года, около 07:10

Сталинград, центральная переправа — улица Солнечная

7-я стрелковая рота, 42-й гвардейский стрелковый полк, 13-я гвардейская стрелковая дивизия

62-я армия, Юго-Восточный фронт

Гвардии лейтенант Иван Иванович Наумов

Командир роты

Последним остался удар лопатки о твёрдую землю.

Короткий.

Металлический.

Потом землю сменило дерево.

Оно билось мне в затылок, поднималось и проваливалось, а под ним грохотала вода.

Первым вернулся запах.

Не моря.

Не болота.

Широкой реки, смешанный с дымом, нефтью, мокрым деревом и ржавым железом.

Я этого запаха не знал.

Наумов знал.

Тело узнало Волгу раньше, чем я понял, что снова жив.

Рядом кто-то кричал:

— Ложись!

Удар пришёл со стороны воды.

Баржу качнуло.

Над бортом поднялся серый столб, на мгновение закрыл небо и рухнул на людей тяжёлым дождём.

Меня бросило затылком на деревянный настил.

Боли почти не было.

Только вспышка.

Потом тишина.

Теперь звук возвращался отдельными частями.

Сначала рокот мотора.

Затем удары воды в борт.

Потом артиллерия.

Далёкая.

Ближняя.

Совсем близкая.

И наконец человеческий голос:

— Товарищ лейтенант!

Кто-то держал меня за гимнастёрку.

— Товарищ лейтенант Наумов!

Звание пришло первым.

Имя — следом.

Иван Иванович Наумов.

Тридцать один год.

Командир седьмой стрелковой роты.

Сорок второй гвардейский стрелковый полк.

Тринадцатая гвардейская стрелковая дивизия.

Мысль выстроилась правильно.

Тело — нет.

При попытке подняться Волга встала вертикально.

Баржа накренилась вправо, хотя остальные продолжали сидеть на месте.

Я закрыл глаза.

Сосчитал до трёх.

Открыл.

Река снова лежала горизонтально.

— Сколько?

Склонившийся надо мной лейтенант не понял.

Лицо узкое, молодое, испачканное копотью. Память Наумова подала имя с запозданием.

Бойко.

Командир взвода.

— Сколько я лежал?

— Несколько секунд. Вас бортом приложило.

— Сильно?

— Крови нет.

Я коснулся затылка.

Под волосами нарастала шишка. Пальцы остались чистыми.

Значит, пока обойдёмся без санитара.

— Где рота?

— Здесь.

Бойко обвёл баржу рукой.

Люди сидели и лежали между ящиками, пулемётами, вещевыми мешками и связками инструмента. Старались держаться ниже борта. Некоторые смотрели на город. Другие — только на воду.

Кто-то крестился, пряча руку под гимнастёркой.

Кто-то курил, прикрывая огонёк ладонью, хотя скрываться от наблюдения уже не имело смысла.

Сталинград был впереди.

Точнее, то, что