Инженер среди ходячих - Lex Nov

— Об этом поговорим дома.

В этой короткой фразе не было гнева. Было усталое, обещание строгого, методичного разбора. Эдвин сглотнул и замолчал, отводя глаза.

Айзек обвёл взглядом комнату, оценивая картину разрушения: кровь, вилы, разбитую посуду, труп на стене.

— Всем внимание, — его голос прозвучал чётко и громко, возвращая остальных к действию. — У вас пятнадцать минут. Обыскиваем дом и сараи. Всё, что может пригодиться: инструменты, электроника, провода, металлический крепёж. Ищем газовые баллоны, генераторы, топливо. Любые ресурсы — в машину, она возле ворот. Продукты, — он специально сделал паузу, глядя на остывающие стейки на столе, — никакие продукты не берём. Понятно?

В его тоне не было места для вопросов. Ли, Лили и остальные, ещё дрожа от адреналина, молча кивнули и разбрелись по дому, начав судорожный, но уже организованный поиск.

Айзек снова опустился на корточки рядом с Бернардом. Тот лежал, хрипло дыша сквозь разбитый нос, его глаза были полузакрыты от боли.

— Один вопрос, — тихо, но отчётливо произнёс Айзек. — Как вы дошли до этого? Как стали такими... мразями?

Бернард, казалось, собрал последние силы. Он прохрипел, и в его хрипе слышалась не раскаяние, а оправдание:

— Голод... Ты... ты не понимаешь... Что голод делает...

Айзек несколько секунд молча смотрел на него. Потом медленно покачал головой.

— Голод? Нет. Человек — пошёл бы искать другую пищу, охотился бы, рисковал. Вы выбрали быть мразью. Удобный путь подонков. Лучше бы вы сдохли от своего голода, чем жили, будучи этим.

Он поднялся. В его руке с шипением развернулось устройство, и синеватое пламя замерло на конце ствола. Он навёл его прямо на голову Бернарда. Тот зажмурился, ожидая конца.

Но выстрела не последовало. Айзек задумался. Его взгляд скользнул по телу, потом по полу, по кровавому следу, который оставил Трэвис. Убийство сейчас было бы актом милосердия. Но это был лёгкий выход... Слишком лёгкий.

— Нет, — прошедшим сквозь зубы прошептал он сам себе. — Такой конец слишком хорош для тебя.

Плазменный резак в его руке плавно опустился. Синий целеуказатель пополз вниз, мимо туловища, пока не остановился чуть выше колен Бернарда. Тот открыл глаза и, увидев, куда нацелено оружие, издал хриплый, полный ужаса звук.

— Подожди... Нет... Пожалуйста...

Айзек не стал слушать, он просто нажал на спуск.

Выстрел! Резкий, пронзительный звук, запах палёной плоти. Первая нога отделилась чуть ниже колена.

Выстрел! Вторая.

Бернард забился в немом, оглушительном от боли крике, который не мог вырваться наружу. Айзек отступил на шаг, глядя на свою работу.

— Будешь лежать здесь, — произнёс он, отводя резак. — И слушать, как придут те, кто как и ты любит человеческую плоть. Думаю, вы с ними найдёте общий язык.

Он развернулся и пошёл к выходу, оставляя за собой жуткую тишину, нарушаемую только хрипами искалеченного каннибала. Задача была выполнена, оставалось только собрать своих и вернуться домой, где ждал не менее неприятный разговор с Эдвином.

***

Визг шин затих вдали. Бернард остался в доме, где пахло кровью и горелым мясом. Боль была адской, огненной волной, накатывающей от культей. Он кряхтел, скрипел зубами, полз. Цель была одна — винтовка брата, валявшаяся у стены, которые видимо забыли или не стали подбирать. Пальцы, липкие от крови, царапали половицы. В голове крутилась одна мысль, тупая и навязчивая, как долбежка по дереву: «Отомщу... Найду... Перережу всех...»

В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, шаркающие. Бернард замер, надежда шевельнулась в груди. «Марта? Она жива?»

В дверном проёме возникла фигура. Это была Марта. Только теперь в центре её фартука зияла огромная, чёрная дыра. Края ткани и плоти вокруг были обуглены, сквозь дыру проглядывали рёбра и что-то тёмное внутри. Её лицо было серым, глаза мутными. Из горла вырывался знакомый, сиплый хрип.

— Марта... мама? — хрипло выдохнул Бернард, отползая. — Это же я... это Берни... остановись... мамочка, не надо...

Сильные, привыкшие к разделке мяса руки протянулись к нему.

И тогда из дома, уже покинутого живыми, вырвался новый звук. Не выстрел, не взрыв. Долгий, раздирающий, нечеловеческий крик. Крик того, кого пожирают заживо. Он повис в вечернем воздухе над фермой, а потом медленно растворился в темноте, оставив после себя только тишину и тяжёлый, сладковатый запах смерти, который теперь навсегда пропитал эти стены.

***

Дорога в темноте и руль в руках. Наш грузовик подпрыгивает на кочках, а голове — та же каша, что и на пути сюда, только теперь она прокисла и пахнет горелым мясом.

Глупость. Чистейшая, детская глупость. Поверили в сказку про гостеприимных фермеров, чуть сами не стали завтрашним обедом. Они рискнули всеми. Рискнули Клем.

Но тут же другая мысль, холодная и неудобная, сука мысль: А ведь они когда-то доверились мне. Мне, незнакомцу. Может, в этом и причина? Решили, что не все незнакомцы — ублюдки?

От этой мысли не легче. Да и эти твари были... убедительны. Чистые, улыбчивые, с едой. Слишком хорошо играли в добропорядочность, прям профессионально. А если бы мы опоздали хоть на полчаса? Нахер такие мысли.

Разговор предстоит серьёзный, будет разбор полётов... Особенно с Эдвином.

Лес по бокам сгустился в сплошную чёрную стену. Фары выхватывают из мрака только кусок асфальта впереди. И вдруг — препятствие. Машина, брошенная прямо по центру. Старая, видавшая виды.

— Засада, — произносится само собой. Голос сухой, ровный. — Все по местам, оружие наготове. Никому не высовываться.

Грузовик останавливается с скрипом тормозов. Наступает тишина, нарушаемая только тиканьем двигателя. Все замирают, резаки и винтовок высовываются из окон и кузова, ползая по стволам деревьев, и по чёрным проёмам салона брошенки. Ни движения, ни звука, слишком тихо.

— Марк, проверить, — коротко говорю я.

Марк, выскальзывает из машины. Подходит к брошенке, оглядывается, затем тянет за ручку багажника. Замок с треском поддаётся. Он заглядывает внутрь и громко присвистывает.

— Охренеть, тут... тут целый склад! Консервы, вода, медикаменты... Целая гора!

Из грузовика доносится одобрительный гул. Чья-то голова высунулась:

— Айзек, может, заберём? Дарёному коню...

Я поворачиваюсь и смотрю на них. Просто смотрю. Долго. Пока возбуждённые лица не начинают понемногу тускнеть.