Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

– Эта, как вы изволили выразиться «веревка», на самом деле шторный шнур, который за неимением под рукой настоящего аксельбанта, своими руками отрезала и английскими булавками прикрепила к моему мундиру ее императорское величество государыня-императрица Мария Николаевна. Возможность заменить его на настоящий аксельбант у меня появилась уже на следующий день, но я этого не сделал, потому что этот шнур мне дороже всех аксельбантов на свете!

– Ваш поступок делает вам честь, поручик, – уважительно сказала дама, сидевшая рядом с Марией Федоровной, – поверьте, Мари всем нам очень дорога, кому-то как родственница, кому-то как человек, которого знаешь с самого его детства. Мы с нетерпением ждем вашего рассказа.

– Право, я не знаю, с чего начать, – Андрей в волнении потер ладонью лоб.

– Начните с начала, – посоветовал князь Барятинский, – вы говорили что-то о лете этого года. Вот с этого и начните!

И Андрей стал рассказывать о том, как прятался на островах Исетского озера, о том, как узнал от коптяковских крестьян о странных событиях в урочище Четырех братьев, о том, как вместе с мужиками обследовал эти места и обнаружил первые следы свершившегося там преступления, о том, как позже вместе с группой офицеров помогал осуществлять следственные действия, об обнаруженных вещественных доказательствах в доме Ипатьева и у Ганиной ямы.

Первой заплакала беременная Ольга Александровна, за ней – ее сестра. Потом заскулили две чернявые дамы, сидевшие между Николаем Николаевичем и еще одним мужчиной помоложе.

Князь Барятинский зло посмотрел на них.

– Какого черта Ник Ник с братом притащили сюда своих черногорок? Впрочем, что Стана, что Милица любопытны сверх всякой меры и, по-видимому, устроили своим мужьям истерику, лишь бы попасть в Харакс.

Его мать, княгиня Надежда Александровна Барятинская, а именно она сидела рядом с императрицей, тревожно поглядывала на Марию Федоровну. Но та держалась стойко.

Кратко осветив свою службу между июлем и октябрем, Андрей Шереметьевский перешел к рассказу о судьбоносном для него дне 16 октября 1918 года.

– Почему в Сибири сохранился большевистский календарь? – поинтересовалась при этом Ксения Александровна.

– С вашего позволения, это не большевистский, а григорианский календарь. Да, ввели его большевики, временное сибирское правительство, а затем и Всероссийское правительство или Директория его не отменили. Насколько я посвящен в ее планы, не собирается его отменять и Мария Николаевна. Она высказалась в том духе, что этот вопрос давно назрел, что его пытались решить и раньше, но Церковь была против. Марии Николаевне удалось добиться взаимопонимания в этом вопросе с архиепископом Омским и Павлодарским Сильвестром и с другими предстоятелями Церкви. Мария Николаевна считает, что введение григорианского календаря – это то немногое хорошее, что сделали для России большевики.

– В общем-то она права, – заметил Сандро, – давно пора было это сделать!

– Так что произошло 16 октября, Андрей Андреевич? – вернул беседу в нужное русло князь Барятинский.

– 16 октября я находился в патруле с двумя солдатами-чехами. Время патрулирования уже подходило к концу, когда я увидел парня и двух девушек. Было это на Вознесенской горке, как раз напротив дома инженера Ипатьева, где в это время находился штаб чехословацких войск. Нам было приказано останавливать всех мужчин призывного возраста, и я окликнул эту троицу. Каково же было мое удивление, когда в парне я узнал друга своего детства Николая Мезенцева, крестьянина деревни Коптяки.

– Крестьянина? Друг вашего детства – крестьянин? – удивилась Ксения Александровна.

– А что тут такого? – возразила ей Ольга Александровна.

– В нашей семье этому никогда не придавалось большого значения. Мой отец, известный в Екатеринбурге художник и учитель гимназии, много лет летом ездил на пленэр в Коптяки. Деревня эта, как я уже говорил, находится на берегу Исетского озера, там очень красивые виды. Вместе с отцом я проводил в Коптяках все лето – совместные игры с деревенскими ребятишками, купание в озере, рыбалка, ночное и многое другое сблизили меня с ними. Я стал для них своим, поэтому их отцы и прятали меня, когда пришла беда. Особенно я сдружился с Кольшей Мезенцевым, мы даже побратались с ним, смешали кровь, как североамериканские индейцы. Я с 1914 года Николая не видел, сам он ушел на фронт в 1915 году. Кстати, воевал прекрасно – три Георгиевских креста, чин старшего унтер-офицера. Но самое главное – Николай был в списке разыскиваемых по делу о цареубийстве! Рядом с ним стояли две девушки. В одной из них я не без труда узнал младшую сестру Николая Екатерину. Узнать было мудрено, – тут Андрей независимо от своей воли широко улыбнулся, и глаза его заполнились нежностью, – последний раз я ее видел, когда она в рубашонке бегала, а тут – красавица, глаз не оторвать. Очень красива была и другая девушка, но совсем иной красотой. Мне трудно объяснить, но я сразу понял, что она не крестьянка. Я сказал Николаю, что должен его арестовать, хотя и был уверен, что он ни в чем не виноват, но тут в разговор вступила эта девушка и с улыбкой попросила этого не делать. Когда она улыбнулась, я узнал ее. Дело в том, что когда я летом помогал следствию, то вместе с другими офицерами изучил все имевшиеся в наличии изображения членов царской семьи. Я узнал ее по улыбке, по совершенно неповторимой улыбке, это была великая княжна Мария Николаевна.

Не прерываемый никем, Андрей Шереметьевский рассказал, как они добирались до Омска с подложным приказом генерала Гайды. Как в первую ночь в поезде Николай и Мария Николаевна рассказали ему все, что произошло в доме Ипатьева в ночь на 17 июля, и что последовало потом. Как Николай вынул Марию Николаевну из шахты, как отнес домой, а затем увез на другой берег озера в лес, как вместе с Катей ухаживал за ней, а его мать, Пелагея Кузьминична, лечила ее.

– Как вы сказали, Андрей Андреевич, зовут эту женщину? – спросила Мария Федоровна, – Пелагея Кузьминична? На всю оставшуюся жизнь запомню!

Первый раз на лицах появились улыбки, когда Андрей рассказал про то, как Мария Николаевна подделывала подпись генерала Гайды.

– Во Машка дает! – радостно воскликнул молодой корнет Кавалергардского полка, стоявший подле великого князя Александра Михайловича.

Далее Андрей в подробностях, уж тут-то он был очевидцем, рассказал о приезде в Омск, о встрече с генералом Болдыревым и адмиралом Колчаком, о том, как плакали люди, узнавшие великую княжну, о том, как они поселились в гостинице «Россия» и встретили там баронессу фон Буксгевден, Шурочку Теглеву и Лизу Эрсберг, о молебне в Успенском соборе, о том, как уже на следующий день к Марии Николаевне заспешили военные и гражданские, казачьи атаманы и министры еще существовавшего Всероссийского правительства. Он рассказал о том, что сразу после появления