Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

– Местная? Парламентер? – Ярышев встал, несколько раз присел, разминая затекшие ноги и не чувствуя пальцев.

– Где мичманец? – спросил он о единственном оставшемся с матросами офицере. Никто из матросов не понимал, почему этот мальчик с ними, зачем он вообще записался в полк. Толку от него не было никакого, но вот уцелел.

– Так он там был, на левом, – ответил Демин, – сейчас с бабой разговаривает.

Формально старшим был, конечно, мичман, но фактически командовал он, Ярышев. Он был старше всех по возрасту, да и сроку службы. Его уважали и слушались.

Одернув бушлат и поправив фуражку, Ярышев, не скрываясь, зашагал на левый фланг – пока здесь парламентеры, офицеры стрелять не будут.

На левом фланге обрывистый бережок сходил на нет, а река делала поворот. Ярышев сразу увидел десятка два матросов, окруживших кого-то, кто стоял посередине. Чуть дальше, у околицы деревни, была видна группа офицеров, причем явно старших, наблюдавших за тем, что происходило у берега реки. Пробираясь сквозь толпу матросов, Ярышев услышал слова мичмана, видимо отвечавшего на вопрос:

– Я Морской корпус не заканчивал, я закончил Отдельные гардемаринские классы, в марте семнадцатого года закончил.

– Так вы черный гардемарин? – задала вопрос невидимая еще Ярышеву женщина. Задала голосом, от которого у него волосы встали дыбом.

«Не может быть», – подумал он и стал яростно расталкивать матросов, теснившихся вокруг разговаривавших.

– Да пустите же, мать вашу!

Наконец он пробился вперед и смог увидеть парламентеров. Молодой крепкий парень с белым флагом в руке и, как правильно определил Демин, в куртке иностранного покроя без погон стоял чуть сзади девушки, разговаривавшей с мичманом. Наметанным глазом Ярышев сразу определил, что парень не офицер. И вообще, не из благородных. Девушка же, напротив, несмотря на свою простую одежду – полушубок и домотканый крестьянский шерстяной платок, была отнюдь не крестьянкой и, тем более, не местной. Выдавали ее и серые замшевые перчатки на руках, совершенно не вязавшиеся с остальной одеждой. Быть может, встреть он ее при других обстоятельствах, как-то мельком, не узнал бы – четыре года прошло, и девушка-подросток превратилась в женщину. Но глаза! Других таких глаз он не видел ни у кого – огромных, синих, смотревших на него с радостным удивлением. И узнала она его быстрее.

– Илья Нилович, вы?

А у него слова застряли в горле.

– Я, да… А вы… А как же…

– Вы считали меня погибшей? – поняла она. – Да, я почти погибла. Была ранена и меня закопали бы, как и остальных, но вот Николай Петрович, – она, обернувшись, посмотрела на своего спутника, – вытащил меня из могилы.

Ярышев не мог оторвать от нее глаз, а в голове жарко билась только одна мысль: «Жива, жива, ОНА жива!» Видимо, что-то было в его лице такое, от чего стоявшие вокруг матросы разом замолчали. Наконец, выйдя из оцепенения, он снял фуражку и под изумленными взглядами моряков шагнул вперед, а затем встал перед ней на колени и прижался губами к ее руке.

– Что это вы делаете, Илья Нилович! – воскликнула она, отбирая руку и отступая на шаг. – Немедленно прекратите, я этого не люблю!

Продолжая стоять на коленях, боцман обвел матросов взглядом и сказал:

– Братцы, это ее императорское высочество великая княжна Мария Николаевна!

– Илья Нилович! Во-первых, немедленно встаньте, – девушка даже ногой топнула, и Ярышев встал, – а, во-вторых, если вы не знаете, то 4 ноября в Омске был оглашен Высочайший манифест о моем восшествии на престол Империи Российской. Так что я уже не высочество, а величество. Впрочем, для вас это ничего не меняет, вы и раньше меня не титуловали, не нужно и сейчас.

Бог его знает, что подействовало на матросов, то ли вбитые годами службы требования устава, то ли поведение Ярышева, то ли все вместе, а только стоявшим у околицы офицерам во главе с командиром 1-го Средне-Сибирского армейского корпуса полковником Пепеляевым было хорошо видно, как окружавшие императрицу матросы вдруг сняли бескозырки.

– Что делается-то, что делается, – только и смог выговорить подпрыгивавший от мороза рядом с Пепеляевым командир Офицерского штурмового батальона капитан Урбанковский, – матросня, а? Признала государыню, а? Что делается!

– Илья Нилович и вы, мичман, господа матросы, – молодая императрица обвела всех взглядом, – надеюсь, вы понимаете, что ваше положение безнадежно? Я предлагаю вам сдаться на милость победителя. Мне ваша смерть не нужна!

– На милость? – спросил кто-то из матросов. – Скажите лучше, чтоб господа офицеры в штыковом бое попрактиковались!

– Мне известны эти случаи, и я их категорически не одобряю! Но и вы должны понимать – это эксцесс! Идет гражданская война и матросы далеко не всегда оставляют о себе добрую память. Скорее наоборот! Видела я одного такого в Екатеринбурге, – императрица скривила губы, – революционного альбатроса. Сама бы ему с удовольствием лоб йодом намазала!

– Зачем? – удивился мичман.

– Затем, чтобы пуля, входя в мозг, – императрица с сожалением посмотрела на молодого человека, – не занесла инфекцию!

Пепеляев вздрогнул от разнесшегося над рекой громового хохота.

– Господи! – едва не взвыл он. – Да что она им, анекдоты, что ли, рассказывает?

Но императрица рассказывала вовсе не анекдоты.

– Я предлагаю вам сдаться в плен лично мне. Даю слово, что всем будет сохранена жизнь, гарантирую достойное обращение в плену. Раненым будет немедленно оказана медицинская помощь. Если вы не доверяете моим словам, спросите у Ильи Ниловича, он меня знает очень давно. Думайте, у вас есть полчаса. А я что-то замерзла, пойду.

Она повернулась и, подхватив своего сопровождающего под руку, пошла прочь. Однако, сделав пару шагов, остановилась.

– Илья Нилович, а как все закончилось с вашей супругой? Я ведь так ничего и не знаю.

– Вашими молитвами, Мария Николаевна, – ответил Ярышев, – жива моя Тоня и разродилась тогда благополучно.

– А кто родился?

– Девочка. Четыре годика уже.

– Назвали как?

– А как мы могли ее назвать? Марией и назвали. В вашу честь, стало быть.

– Хорошо, – улыбнулась императрица, – Илья Нилович, что бы ни случилось, я про них не забуду.

Ярышев молча смотрел ей вслед и не понимал, как она вообще здесь оказалась в этой кунгурской глуши.

«Это Тоня, – подумал он, – Тонечка моя вымолила».

– Нилыч, – вывели его из раздумий матросы, – что делать-то будем? Можно ей верить?

– Если кому-то в этом мире можно верить, – вздохнул Ярышев, – то только ей.

Между тем в кунгурских лесах молодая императрица оказалась, по мнению Николая, исключительно по своей дури. Первоначально ее посещение фронта предполагалось ограничить штабом 1-го Средне-Сибирского корпуса и некоторыми тыловыми частями. Но затем аппетит разыгрался и зашла речь о посещении передовых позиций. Пепеляев и предложил относительно безопасный кунгурский участок фронта.

– Поверьте, –